Роман века

не собираюсь. Исключено.
Блондин слегка удивился:
— Извините, не понял. Я своими глазами видел, как это у вас упало…
Он стоял передо мной с выражением нежного, неописуемо приятного внимания. Я пришла в себя, узнав в тряпке косынку Басеньки, ту самую, которую не смогла найти дома. По-видимому он был в рукаве, зацепился кончиком, а теперь скользкий шёлк спустился по спине под расстёгнутым жакетом. Если бы он был моим, я бы нашла способ от него отказаться, но разбрасываться собственностью Басеньки не могла.
— Действительно, это моё, — призналась я подавив сопротивление, и, не сумев вовремя остановиться, добавила: — Но я не теряла его специально!
Блондина, казалось, это сбило с толку. Он посмотрел на тряпку в руке, потом снова на меня.
— Мне очень жаль, но я все равно не понимаю. Почему, ради бога, вы должны специально потерять это или что-то другое?
Ситуация стала безнадёжной и неразрешимой. Я конечно могла вырвать у него из рук платок, крикнуть «большое спасибо» и убежать, но это не показалось мне самым правильным выходом. Я могла объяснить что имела ввиду, но стало бы ещё хуже. Я почувствовала себя такой бессильной, как никогда в жизни.
— Ну да, — невольно вырвалось у меня. — Если бы не это, все равно терять нечего, я пошла бы топиться. Какое счастье, что я не встретила вас десять лет назад!
— Наверное вы правы, но нельзя ли поинтересоваться, почему вы так считаете?
— Тогда я была молодой, глупой и полной нежных чувств, как почка на морозе. А может бутон, это безразлично. Столкновение с чем либо подобным навеки заморозило бы мою душу.
— Вы чувствуете, что говорите вещи, требующие объяснения?
— Не совсем. Видите ли, дело в том, что я сильно задумалась, кроме всего прочего, и о потере разных вещей. Кажется у меня все перемешалось…
— Ну, хорошо, а какое отношение к этому имеет замороженная душа?
Я смирилась с тем, что не смогу выпутаться. Он задавал вопросы так, что они требовали ответов, а из меня вырывалось совсем не то, что я хотела. Я сдалась.
— Отдайте мне эту тряпку, — сказала я вынув из его руки косынку Басеньки. — Чтобы вы потом не говорили, что вас держало что-то материальное. Если бы я захотела понятно и по мере возможностей дипломатично объяснить вам в чем дело, мне пришлось бы говорить целый час. А я готова поклясться, что у вас нет времени!
— А если попробовать недипломатично?..
Непостижимым для меня образом, на дальнейшую прогулку мы отправились вместе.
— Я удивлена, что вам понадобилось объяснение того бреда, который из меня вырвался, — с неприятным осадком на душе сказала я. — Не все ли вам равно?
— Нет. Когда мне говорят странный бред… Извините, я не хотел быть невежливым, но вы сами это так определили… то я должен узнать причины и цель. Я люблю понимать происходящие вокруг меня события.
— Очень обременительное увлечение. У вас много времени.
— Наоборот, у меня мало времени.
— В таком случае, что вы делаете в этом скверике?
— Пытаюсь добиться от вас объяснения редкой реакции на получение потерянного предмета.
Меня разозлило это упрямство.
— Это была реакция не на предмет, а на вас, — раздражённо заметила я. — Вы думаете, что я не думаю, что вы знаете, как вы выглядите?!…
Как и ожидалось, я сдурела окончательно и выложила ему все, что старательно пыталась сохранить в себе. Претензий, неизвестно к нему или к судьбе, я даже не скрывала.
— Ну, хорошо, — согласился он. — Допустим, что вы правы, хотя, по моему мнению, вы сильно преувеличиваете. Но я не понимаю в чем мешает моя внешность.
— В приставании к вам, — объяснила я. — Я не могу приставать к человеку, у которого по горло цепляющихся к нему женщин. Для меня вы неописуемо привлекательны совсем в другом смысле.
От этого другого смысла я полностью обалдела, потому что осознала, что не могу высказать ему ни своих взглядов, ни причин, по которым такой человек как он для меня бесценен. Моя страсть к сенсациям, загадкам и тайнам должна была остаться необоснованной, как же ему объяснить, что я про все это пишу, если я ничего не пишу, я Басенька, я грызусь с мужем и делаю узоры для тканей! Сбить его с темы было очень трудно, в довершение ко всему он нравился мне все больше, а мне казалось, что я ему нравлюсь все меньше, и себе нравлюсь все меньше, и вообще я попала в такую умственную трясину, вытащить меня из которой не мог ни один человек.
— Из того, что вы сказали следует, что вы любите таинственные события, — сказал он таким тоном, в котором едва чувствовалось неодобрение. Меня удивило то, что из того, что я говорю, для него вообще что-то следует.
— Люблю, — согласилась я. — А вы нет?
— Нет. Не вижу в них