Романс для вора

руками и пытаясь спуститься вниз, на пол.
– Там узнаешь. Важное дело.
– Дело… – Роман почувствовал, что пиво дошло куда надо и в теле появилось сладкое ощущение блаженства. – Дела у прокурора… Дело, тело, надоело…
Глаза Романа закрылись, и Шапиро вместе с прихожей, а заодно и со всей вселенной исчезли.
Шапиро оглянулся на уже вошедших в прихожую людей и сказал:
– Ну вот, видите…
– Видим, – кивнул один из них, постарше и посолиднее, – но это ничего.
Он обернулся к двум другим и приказал:
– В машину его.
Те сноровисто взяли Романа за руки-ноги и потащили его вниз по лестнице.
– А вы, – главный снова повернулся к Шапиро, – помните, что хоть я и не беру с вас расписку о неразглашении, длинный язык может сослужить вам плохую службу.
– Я… я понимаю, – ответил бледный Шапиро.
– Вот и хорошо, – кивнул главный, – так что желаю здравствовать. Мы вам еще позвоним.
Он вышел из квартиры, а Шапиро бросился к окну и успел увидеть, как бесчувственное тело Романа закинули в просторный багажник «мерседеса», на котором Шапиро привезли к Роману, затем трое сотрудников отдела по борьбе неизвестно с чем неторопливо уселись в машину, и «мерседес» медленно выехал из двора.
Шапиро вытер со лба пот, потом прошел в комнату и, обнаружив в углу коробку с последней бутылкой пива, сказал тершемуся у ног Шнырю:
– И не надейся. Здесь только одна.
Достав бутылку, он открыл ее и, сделав несколько глотков, вышел в кухню.
Там он уселся за стол, закурил и обратился к Шнырю:
– Может быть, ты сможешь объяснить мне, зачем эти люди выдернули бедного Шапиро из теплой постели? Они что, не могли сами, без меня, приехать к Роману? Зачем я им понадобился? Не знаешь?
Шнырь не знал, а если и знал, то молчал, как партизан в вытрезвителе.
– Молчишь, – вздохнул Шапиро, – и вообще, кто они такие? Удостоверения… Ну да, удостоверения, но я не успел прочитать, с чем они там борются. Плохо это все…
Шнырь промолчал, а потом подошел к холодильнику и стал царапать дверь когтистой лапой.
– Жрать. Тебе бы только жрать, – огорченно сказал Шапиро, – а как помочь Шапиро советом, так нет тебя…
Шапиро снова вздохнул, потом встал и, отпихивая ногой оживившегося Шныря, подошел к холодильнику.

Арбуз сидел за стеклянным столом и, вертя в пальцах авторучку, слушал доклад одного из бригадиров, наиболее приближенного к нему сотрудника Володи Тюрина, которого, понятное дело, все называли Тюрей.
– Мне прям неловко, Михаил Александрович, – гудел Тюря, – но я выяснил, что студию Меньшикова грабанули наши братки.
– Что-о? – Арбуз сломал авторучку пополам и подался вперед. – Что ты сказал?
– Ну, это, – Тюря вжался в спинку кресла, – наши, стало быть, братки там были.
– Кто именно? – прищурился Арбуз. – Говори! Тюря вздохнул и, чувствуя, что обрекает братков на долю горькую, ответил:
– Батон, Щербатый и Глюк.
– Так, – Арбуз зловеще кивнул, – хорошо. Быстро их ко мне. Быстро! Одна нога здесь, другая там! И зачем я их зову – не говори. Понял?
– Понял.
Тюря вскочил и выбежал из кабинета.
– Ну, блядь, я вам устрою… – произнес Арбуз и нажал на кнопку селектора.
– Да, Михаил Александрович, – пропищал в динамике нежный голос Танечки.
– Принеси-ка мне кофейку, – распорядился Арбуз.
– Сейчас, Михаил Александрович, – ответила Танечка, и селектор умолк.
Через минуту дверь бесшумно отворилась, и Танечка поставила перед Арбузом маленький поднос, на котором имелась дымящаяся чашка кофе и кусочек сахара на отдельном блюдце.
– Спасибо, Танечка, – улыбнулся Арбуз, – что бы я без тебя делал? Кстати, скоро ко мне придут люди, так ты, пока они будут здесь, всех остальных заворачивай, пока эти не уйдут.
Танечка кивнула, потом скромно потупилась и пошла к двери, виляя бедрами больше, чем обычно. Она не понимала, почему такой видный мужчина, как Михаил Александрович, до сих пор не не обратил на нее своего особого мужского внимания, и это разжигало в ней как любопытство, так и желание.
Она вздохнула и вышла из кабинета.
Арбуз, проводив ее взглядом, тоже вздохнул и подумал, что если он все-таки решит завалить Танечку в койку, сначала нужно будет ее уволить.
Из принципиальных соображений.
А поскольку в качестве секретарши она все-таки представлялась ему гораздо нужнее, чем в качестве любовницы, койка отменялась. Арбуз с сожалением вздохнул еще раз и, взяв с блюдечка кусок сахара, бросил его в чашку и стал задумчиво вертеть