Тысячи лет они правят нашим миром… Недаром в земном фольклоре существует столько легенд и мифов о полуящерах-полулюдях! В далеком прошлом на Земле высадились первые из них. С тех пор нелюди не только расплодились, но и заняли все ключевые посты, как в коммерческих, так и в государственных структурах.
Авторы: Головачев Василий Васильевич, Казаков Дмитрий Львович, Бачило Александр Геннадьевич, Шторм Вячеслав, Бондарев Олег Игоревич, Фарб Антон, Шушпанов Аркадий Николаевич, Первушин Антон Иванович, Олег Силин, Евтушенко Алексей Анатольевич, Золотько Александр Карлович, Вереснев Игорь, Сидоренко Игорь Алексеевич, Веров Ярослав, Южная Юстина, Калиниченко Николай Валерьевич, Жигарев Сергей, Белоглазов Артем Ирекович Чебуратор, Зарубина Дарья Николаевна, Гумеров Альберт, Хорсун Максим Дмитриевич, Ситников Константин Иванович, Дробкова Марина, Иванова Татьяна Всеволодовна, Кудлач Ярослав, Ложкин Александр, Перфилова Наталья Анатольевна, Гинзбург Мария Юрьевна, Чекмаев Сергей Владимирович
разглядывать сослуживца, когда думал, что тот не видит. Как-то раз Виталий не утерпел.
— Поручик, я ведь не барышня неглиже. Что вы меня рассматриваете?
Елагин замялся.
— Понимаете, штабе, в последнем бою мне примстилось кое-что странное…
Виталий поднял бровь, и Елагин продолжил:
— Я видел кавалериста, похожего на вас, как две капли воды. У красных, когда они шли на нас конной лавой.
Виталий посмурнел, уставился в потолок. Затем вновь обернулся к Елагину.
— Это долгая история, поручик. Долгая и малоприятная. Когда-то у меня был брат-близнец. Возможно, он и сейчас жив, но я считаю — брата у меня нет больше. На войне наши пути разошлись, а после Виктор подался к голодранцам. Последний раз мы с ним виделись в Питере, на Суворовском, он командовал матросней и всяким сбродом. Там он стрелял в меня. Из нагана… — Виталий прикусил губу и замолчал.
— Простите, штабе. Не хотел напомнить вам… — смутился Елагин.
Больше поручик не задавал вопросов и оценивающе приглядываться к Виталию перестал.
Наступило лето. Офицеров выписали из госпиталя одновременно. На казацкой подводе двинулись они догонять Добровольческую армию. Запряженная двумя ледащими клячами подвода медленно тащилась по просёлку. Возчик, вислоусый, дряхлый под стать лошадям дед в выцветшей папахе, клевал носом, похрапывал. Виталий, вытянувшись на спине, жевал травинку, размышлял о невесёлом. Брат Витька… Виталий однажды едва не застрелил вестового, доложившего, что видел его в компании полковых смутьянов-агитаторов. Дрянь, быдло, красная сволочь. Продал Россию и пропивает её в кабаке вместе с этими.
На кавалерийский разъезд подвода нарвалась за огибающим речную излучину проселочным поворотом.
— Красные, — ахнул поручик Елагин.
С двадцати шагов грохнул выстрел. Возчик запрокинулся, выпустил вожжи, повалился навзничь.
Виталий, ухватив винтовку за цевье, скатился с подводы, едва зажившая рана в боку взорвалась болью. Под треск выстрелов Виталий пополз вдоль колесной оси, выглянул. Восемь всадников стремительно приближались. Слева тонко вскрикнул и сразу затих Елагин. Виталий вскинул ствол навстречу припавшему к конской холке бородачу в мышастой кацавейке, но выстрелить не успел. Всадник, вывернувшийся из-за подводы справа, изогнулся в седле. Свистнула шашка, удар плашмя в затылок вышиб сознание.
Витька пришел в себя от того, что в лицо плеснули холодной водой. Разлепил глаза, увидел над собой незнакомую угрюмую рожу, разглядел красный бант на гимнастерке и обрадовался: свои.
— Вставай, морда белогвардейская!
Витька повел глазами из стороны в сторону, но вставать было больше некому. Жесткий носок кирзового сапога с маху заехал под ребра.
— Что, оглох, сучье благородие?
Витька скрежетнул зубами от боли, сдержал стон.
— Ты что, гнида? Комиссара ногой лупцуешь?!
— Комиссара? — хохотнул обладатель угрюмой рожи. Витьку ухватили за ворот, вздернули и ткнули в плечо, в боку вновь взорвалось болью. — Ну-ну. Шагай, сволочь золотопогонная.
Витька смолчал. С полчаса топали по разбитой войной деревне. Потом распахнулась дверь уцелевшей избы на окраине, Витьку толкнули вовнутрь.
— Заходь, благородие! — пригласил рассевшийся за ветхим столом мордатый усач. — Ну, рассказывай. Как звать, с какого полка, сколько в том полку сабель. Что притих? Забыл, паскуда, как наших допрашивал?
— Товарищ, — сказал Витка проникновенно. — Ты ошибся, товарищ. Меня зовут Виктор Сулеев, я комиссар Красной армии… Слушай, Семку Михеева прикажи разыскать. Комроты он в четвертом полку и дружок мой закадычный.
— Ну, ты наглец, — удивился усатый. — Михеева, говоришь? А шинелишку офицерскую тебе тоже Михеев выдал?
Витька понурился. Происхождение шинели он объяснить не мог.
— Павлов, Семеренко! — позвал усач. — А ну суньте этого «комиссара» в погреб. Пускай помучается ночку. Как рассветет — в расход его!
Витьку столкнули в погреб, крышка люка над головой захлопнулась. На ощупь Витька нашел лавку у стены, опустился на нее и закрыл глаза.
Умирать не хотелось. Совсем. Одно дело в бою — там пулю поймаешь и не заметишь. А тут… И не в том дело, что страшно. Обидно было, что вот так, дури-ком, свои же шлепнут. А еще оказалось, что умирать жалко. И неба жалко, на которое не насмотрелся, и пичуг, чириканья которых не наслушался. И даже черемухи, которую Витька терпеть не мог, было жалко. Маруську жалко — пропадет, дура образованная. Подобрал ее Витька в Петрограде. Маруська тогда шла по Невскому и ревела, даже слез не вытирала. Оказалось — гимназистка, маму-папу
