В пределы Солнечной системы вторгаются артефакты инопланетного происхождения. Самым мощным и загадочным стали Рога — гигантское сооружение, дрейфующее внутри орбиты Меркурия, исследовать которое до конца так и не удалось.
Авторы: Иванович Юрий, Первушина Елена Владимировна, Головачев Василий Васильевич, Князев Милослав, Казаков Дмитрий Львович, Бачило Александр Геннадьевич, Бондарев Олег Игоревич, Фарб Антон, Волков Сергей Юрьевич, Первушин Антон Иванович, Белаш Людмила и Александр, Дашков Андрей Георгиевич, Золотько Александр Карлович, Марышев Владимир Михайлович, Аренев Владимир, Калиниченко Николай Валерьевич, Минаков Игорь Валерьевич, Гаркушев Евгений Николаевич, Зарубина Дарья Николаевна, Алиев Тимур Магомедович, Байков Эдуард, Хорсун Максим Дмитриевич, Фролов Андрей Евгеньевич, Корепанов Алексей, Цюрупа Нина, Соколов Глеб Станиславович, Тищенко Геннадий Иванович
СП СССР, лауреата Госпремии, награждённого пятью орденами…
Андрей Андреевич Вознесенский (1933–2010) к научно-космическим темам особо склонен не был, но «фантастическое» в его стихах с начала шестидесятых годов также появляется. Это совсем другая фантастика.
«Да здравствуют Антимиры!/ Фантасты — посреди муры./
Без глупых не было бы умных,/ оазисов — без Каракумов».
«Кто ты? бред кибернетический?/ полуробот? полудух?/
Помесь королевы блюза/ и летающего блюдца?»
В «Антимирах» (1961) и «Нью-йоркской птице» (1961) — только подступы, но вот «Оза (Тетрадь, найденная в тумбочке дубненской гостиницы)» (1964) — нет в поэме и впомине восхищения наукой, нет никакой патетики.
«Экспериментщик, чертова перечница,/ изобрёл агрегат ядрёный./
Не выдерживаю соперничества./ Будьте прокляты, циклотроны!»
Наука, конечно, великая сила, но она такое может сотворить:
«Связи остались, но направление их изменилось…/ Деревья лежали навзничь, как ветвистые озёра,/ зато тени их стояли вертикально…/
Глубина колодца росла вверх, как чёрный сноп прожектора…» Изображая «оборотный мир», поэт использует средства условности, фантастики, сатиры, выступая против оболванивания/роботизации человека. Именно с фантасмагорийной задачей Вознесенский ввёл в поэму прозаические куски, и протокольная проза стала «чудовищнее» фантазии…
В 1975 году увидел свет «Монолог читателя на Дне поэзии 1999»:
«Четырнадцать тысяч пиитов/ страдают во тьме Лужников./
Я выйду в эстрадных софитах — / последний читатель стихов…
Мне грянут аплодисменты/ за то, что выслушал их».
А ведь похоже на нынешнее положение вещей, но не в поэзии — в фэндоме «просто читателя» не так-то просто найти, днём с огнём не найти его на фант-конвентах!..
Ещё в семидесятые заметили «феномен Вознесенского» — двойственность его поэзии, а именно — тоску по подлинности/серьёзности и невозможность отказа от иронии и вышучивания этой самой серьёзности… К примеру, фантастическое и шутейное граничат с серьёзным в истории мамонтёнка, найденного в вечной мерзлоте — поэме «Вечное мясо» (1977).
«Посапывал мамонтёнок, от времени невредимый,/ оттаивал, точно тоник, на рыжих шерстинках иней./ Водители пятитонок его окрестили Димой./
Зачем разбудили Диму?/ На что ты обиделся, Дима?../ Мамонт пролетел над Петрозаводском,/ Трубя о своём сиротстве…»
Но сквозь всё шутейное проходит «красной нитью»:
«Чем больше от сердца отрываешь,/ Тем больше на сердце остаётся…»
Есть у Вознесенского стихотворение с чётко определённой волей автора принадлежностью. «Изумрудный юмор» имеет подзаголовок «научно-фантастические стихи». Но представления поэта об «НФ»— специфические, очень поэтические и, в то же время, в чём-то пародийно-обывательские. С одной стороны, он пишет:
«Я разрабатываю метафору/ что стало духовным каналом связи…»
А тут же: «НЛОжницы — / отличные наложницы,/ принимают форму Венеры и Вирджинии Вульф,/ а если сможете, то двух».
И начинается стихотворение с одной из любимейших тем обывателей тех лет:
«Я вас предупреждал о неопознанной/ летающей О»./ Нынче всех повело:/ ноль становится НЛО./ Изумрудный юмор летает в мире,/ принимая форму Ту-104…» Что тут скажешь… Сам поэт в конце напишет: «…Сейчас перечитываю с интересом,/ что записал я, не понимая…»
Что касается «летающей О» — то это намёк на опубликованную в «Новом мире» (№ 11 за 1982 год) без всяких подзаголовков прозу. В «О» все главки начинаются на эту самую букву: «Однажды в душный предгрозовой полдень я забыл закрыть форточку и ко мне залетела чёрная дыра…» Вот так!
Маяковский мог «пить чай с Солнцем», почему Вознесенскому не пообедать с чёрной дырой? Хотя вначале поэт «в ужасе забился в угол»…
Чёрная дыра явилась в облике «0»… А это одновременно звук «О» и математический знак «нуля». Похоже выглядит (так пишут) в одной из математических моделей на стыке пространств эта самая «ЧД»… Тут поэт выступил чуть ли не «популяризатором»: «Она была шарообразна…» В остальном же — поэтическое прежде всего. Одинокая, с возможностью полной гибели, наша цивилизация (она же ЧД) осталась жить у поэта… «Она передавала мысли… Но иногда издавала странный вздох, напоминающий наше «О»… Я звал её именем О».
Фантастичен только посыл, в остальном тексте фантастика определяющей роли не играет. Вознесенский пишет о скульпторе Муре, о Театре на Таганке, Шостаковиче, Бретоне и Арагоне, о собственном деде и его ульях, о первой своей книжке… Так что называть текст «фантастической повестью», как иногда делают,
