Русская фантастика 2014

громко спугнул его грёзы гауптман. — Давайте нынче без чинов — перед костлявой все равны… Мы проводили нашего Яшу — тело в яму, душу в небо. Настоящий русский офицер. Я знал его с четырнадцатого года. Он любил Родину, водку и женщин. Помянем! Земля ему пухом.
Пойло хлестнуло в горло, опалило. Рот наполнился щиплющим кислым привкусом.
В душном, спёртом воздухе палатки зудели крупные мухи — величиной со шмеля. Противный звук вьющихся над головами насекомых понемногу выводил Кира из себя.
— Ма-ца… — Сяо задумчиво нахмурился. — Ведь название хлеба у малашиков другое.
«Спросите Яшу», — чуть не вырвалось у Кира. Он смолчал, подавленный внезапным осознанием того, что больше не встретит весёлого приятеля, не услышит его голоса, не увидит лица. Никогда.
Нет человека. Только холмик ржавой земли с пробковым шлемом наверху.
Батальон уйдёт на юг, к Гвинейскому заливу. Будет пёстрый и шумный Манджал, будет прощальный парад. Будет гудок парохода и тающий на горизонте порт, а Яшка останется навеки на чужбине.
Когда-нибудь малашики распашут могилы пришельцев. Ни следа.
«Со святыми упокой… — про себя мучительно и горько просил Кир, с усилием вспоминая слова. — Идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная…»
Только не здесь умирать. Только не в эту землю. Хоть ногтями цепляясь, хоть тенью, но возвратиться домой!
— Интересно, а Пасху мы справим? — завёлся Котельников.
Кира нехорошо дёрнуло. Вспомнились камеи Лок-шина и потёртый на сгибах псалом — мамино благословение, её рукою переписанное.
Она хотела дать «Живые помощи» на пояске: «От зла оберегает». Он засмущался: «Маменька, это Европа! Как я буду выглядеть там… с пояском!»
— Да. Страусиным яйцом похристосуемся.
— Вечно ты язвишь, Артанов.
— Какая Пасха, Анатоль! Тут Африка, сюда Христос не дошёл. И время сдвинулось, ты понимаешь? Всё сдвинулось.
— Не приемлю календарь большевиков! Мы вернёмся и восстановим юлианский стиль. Железной рукой, Кир. В августе едем к адмиралу Колчаку, через Владивосток…
— Хватит, я устал от войны.
— Между прочим, о войне, — бесцеремонно вмешался Иевлев, похрустывая неизвестным африканским овощем. — Рите, твои тягачи исправны?
— Машины можно заводить хоть завтра утром.
— Завтра не завтра, а до ливней надо оттянуться к шляху, иначе завязнем с обозом и пушками. На себе тащить — ещё в Европе надоело. А малашики нам покоя не дадут, и не надейтесь. В сезон дождей им, голышам, раздолье. Сяо, сколько осталось копий у Обака?
Чёрная тень саванны — Обак, вождь малашиков, таился где-то рядом, засылал лазутчиков, ждал своего часа. Этот боевой зверь держал на сворке стаю хищников, чтобы в удобный миг бросить их на батальон.
— Полагаю, месьер гауптман, опытных бойцов до тысячи. — Китаёза через прицельную прорезь ловко определял численность противника. — Говорю о тех, кто не пойдёт на пулемёты. Остальных, мясо, он кинет в лобовую атаку. На марше мы будем уязвимы… Пожалуйста, уточните мне смысл слова «шлях».
— Тракт, большая дорога. Для нас — та, что ведёт к базе.
— Значит, опять через дефиле

Габу, — вязко процедил побагровевший Рите.
Кир сидел мрачно, не участвуя в расчётах. До базы, а затем до порта ещё надо доползти, чтоб попасть хоть в Андреевку, хоть к Колчаку.
Лучше бош со штыком, чем чёрный с копьём. Тем более, Обак знает местность, как свою ладонь, а мирные малашики его боятся и волей-неволей помогают.
— Убыль личного состава большая. Едва не сотню схоронили. — Иевлев, рассуждая о служебных делах, пьянел, наливался темнотой. — Больных и раненых семь дюжин, это гиря на ноге. И мухи… кыш!
Мухи сгущались вместе с духотой, роем вились и жужжали под потолком, нагло садились на плечи и чуть не лезли в лицо. Котельников, зверея, бил их ладонью, от чего прыгали стаканы на столе. Чёрный бой, безутешный денщик Локшина, наливая офицерам, как-то скулил; бутыль тряслась в его руках. Кир присмотрелся — малый, южанин из племени кру, стал почти серым; глаза пугливо бегают, рот плаксивый.
— Эй, ты! поставь посуду, разобьёшь.
— Ах, месьера абир-летенанта, мой плохо! Мой боясь!
— Лихорадка, — бросил взгляд Сяо. — Ещё один штук для Ремера.
Рите, у которого от самогона даже белки глаз покраснели, глухим мычанием изображал мелодию. Сам себе патефон. Набивая свою носогрейку, он просыпал табак на колени, потом жестом потребовал огня и за-пыхал. Трудно сказать, что он воображал спьяну, ворочая непослушным языком:
— Не так уж сложно пройти к базе, гварим!