В пределы Солнечной системы вторгаются артефакты инопланетного происхождения. Самым мощным и загадочным стали Рога — гигантское сооружение, дрейфующее внутри орбиты Меркурия, исследовать которое до конца так и не удалось.
Авторы: Иванович Юрий, Первушина Елена Владимировна, Головачев Василий Васильевич, Князев Милослав, Казаков Дмитрий Львович, Бачило Александр Геннадьевич, Бондарев Олег Игоревич, Фарб Антон, Волков Сергей Юрьевич, Первушин Антон Иванович, Белаш Людмила и Александр, Дашков Андрей Георгиевич, Золотько Александр Карлович, Марышев Владимир Михайлович, Аренев Владимир, Калиниченко Николай Валерьевич, Минаков Игорь Валерьевич, Гаркушев Евгений Николаевич, Зарубина Дарья Николаевна, Алиев Тимур Магомедович, Байков Эдуард, Хорсун Максим Дмитриевич, Фролов Андрей Евгеньевич, Корепанов Алексей, Цюрупа Нина, Соколов Глеб Станиславович, Тищенко Геннадий Иванович
Бульон радостно встал навытяжку, приветствуя офицеров.
— Вольно, Бульон. Можете идти. Генрих Карлович, моё почтение.
— Рад видеть вас живыми и здоровыми… Нужна моя помощь?
— Да! — буркнул Анатоль, убедившись, что разведчик их покинул.
Если б не зловещие симптомы, появившиеся после рейда — или раньше, во время попойки?.. — он бы нипочём не обратился к Ремеру. Но пришлось идти на поклон. Куда деться, если в своём рассудке усомнился?
Ремер с полвзгляда определил, кто из них больной. У Анатолия Семёновича вид подавленный, а Кирилл Алексеевич как бы конвоирует приятеля.
«Ну-с, милейший, как ваше лосиное здоровье?.. Под-вело-таки?»
Злорадствовать нехорошо, но порой очень хочется. Особенно имея на своём единоличном попечении без малого роту раненых, больных и разлагающихся заживо.
— На что жалуетесь?
— Зной, пыль, прогулка по зарослям. Генрих Карлович, моего солдата отливают в лазарете. А я просто-напросто измотан! Говорю — сам не пойму что… Кир… Кир посещал психиатрические лекции! Он уверяет, что я занимаюсь иноговорением! Каково, а?
— Ну а сами вы что чувствуете?
— Если искренне — желание помыться, закусить и выспаться.
Зная натуру Котельникова, Ремер заподозрил, что он утаивает нечто, даже упоминать не хочет. Но сам факт, что его привёл Артанов, свидетельствовал о многом. Анатоль серьёзно испуган, раз позволил затолкать себя к врачу в палатку.
— А кроме того?
— Стоит ли упоминать о всяких пустяках? — мялся Котельников.
— Анатоль, здесь Я командир, — твёрдо напомнил Генрих. — Извольте чётко отвечать на спрос. Итак?..
— Это от жары! Как бы абсанс… отсутствие… Нет-нет да накатит. Словно я обмер или заснул наяву. Всё кругом серое, синее, будто в тумане. И я говорю, руками шевелю…
Котельникову было до крайности стыдно, но его страшила возможность вновь оказаться в тумане абсанса.
— Полагаю, это пройдёт! Верно, Генрих Карлович? Отдохну — и пройдёт.
Ремер улыбнулся — быстрой и лукавой, вовсе не свойственной ему улыбкой.
— Может быть, Анатоль… Или нет. Если бы Кир не был так жесток…
Артанов, сам как во сне, потянулся к пистолету. Оружие — словно опора, чтоб сохранить самообладание. Но от наваждения не отстреляешься. Что за дичь? Толя, Сяо, Иевлев — теперь Генрих!.. Почему они по очереди повторяют: «Ты жесток »? У Кира ум смешался. Это невозможно, чтоб все сговорились. Остаётся одно — ты сам повредился умом. Всё происходящее — это твои галлюцинации, наложенные на действительность, как лист папиросной бумаги на рисунок.
«Иевлев прав — отрава была крепче каса! Всех затмила, да ещё как!»
Следом пришла другая мысль:
«Но ведь Генрих не пил с нами на поминках!..»
— Прошу извинить, фрайнт, но я не могу уделить вам должного внимания, — цедил Ремер, поигрывая трубкой. — Меня ждёт пациент… пациенты. Жаль. Всё так ужасно…
— Генрих Карлович, — тихо, с опаской произнёс Кир, — вы… здоровы?
— Что? — как бы недослышав, поднял лицо немец. — Я? Благодарю, вполне.
На просмолённых бечёвках висели давно вынутые глаза. Они походили на инжир, который растят магометане в Томбукту. Покрытый жиром череп держал в зубах кусок копчёной плоти, а глядел он горными камнями-хрусталями. Много, много драгоценного здесь было — естество мужей, пепел чёрных кур, сушёные обезьяны и змеи, посуда из глины, расписанная кровью и желчью.
Под плетёным потолком вился едкий сизый дымок. Огонь угас, багрово рдели угли. Жар светился над ними, озаряя бока кувшинов и бутылей-тыкв. На углях мёртво корчились чёрные стручья, обращаясь в седину летучей гари.
Пламень отражался в замерших, немигающих глазах. Дым проникал в ноздри, обволакивал душу, растворяя костный ларец черепа, делал тело жидким, льющимся. Резь насильно распахнутых глаз изливалась солёной водой по лицу. Слова оскаленного рта били по воздуху властно, как по наковальне. Я! Черепной отец! Извивающийся сын! Зубастый внук! Дед! Дважды дед! Трижды дед! Всем дед! Родил ночь! Родил ночных! Сам ночь! Руки! Ноги! Крылья! Прочь!
Угли исчезли в наплывающем мраке. Хижина заключала ночь в плетёных стенах. Последние сполохи трепетали в безумно расширенных зрачках, тлели в текущей по подбородку слюне.
Дунь. Дунь. Сыпь. Шшшипит прах. Жжжёт уголь. Жар воспрял. Пыл-пых-пших! Вспых! Жжжёт… жжжёт… Ладонь над углём, сыплет прах. Взлетают искры. Вверх. Ввысь. Быстрый, быстрый! Горячо ладони. Ааах!..
Хрусталь в хрусталь, лицо к лицу. Черепной отец рад. Жжжри! Слышишшь, ешшшь. Щщщупай. Ввысь! айиихааайии!
Чёрные пальцы — по потолку. Царап-царап-царап. Низа, верха
