Но тогда я ни о чем не жалел, моя любимая была со мной… мы были счастливы. Старый герцог через некоторое время простил дочь и принял меня в семью. А его сын доверил мне пост начальника охраны. Все было прекрасно, я нашел средство, как поддерживать в любимой молодость, отец оставил ей, кроме одного из своих замков, богатые земли и деревни. Только одно омрачало жизнь, детей у нас не было. И вот однажды… восемнадцать лет назад, в замок забрел укрыться от непогоды молодой маг. Он втерся Катрине в доверие… и упомянул, что у него есть снадобье… которое поможет ей стать матерью. Я не стал ее отговаривать… она могла обидеться… но лучше бы мы жили в ссоре. Дочь у меня появилась… а любимой не стало.
Вампир смолк, скрипнули клыки… вонзились в травяную лежанку острые когти.
– Дарвиль… но это значит, твоей дочери уже семнадцать лет? А ты говорил о ней так, словно она малышка!
– Мы взрослеем позже… она выглядела на двенадцать… но это уже неважно. У меня нет больше дочери! – хрипло буркнул вампир и отвернулся, давая понять, что больше разговаривать со мной не хочет.
Эй, вампир! Так, между прочим, невежливо поступать, особенно с женщиной! Бросил рассказ на самом интересном месте… как безответственный автор одного виртуального журнальчика… где я люблю иногда скачать новенькую книжку… и выпал из зоны доступа!
– Она что… умерла? – скорбно поджав губы, гляжу в спутанные белокурые локоны.
Хотя почему-то уверена, что говорил он не о смерти.
– Нет. – помолчав, взрыкнул вампир. – И скажи своим друзьям… пусть войдут… я их чувствую.
Я тоже их почувствовала пару минут назад, вернее, трава доложила. Только окликать не стала… вот еще! Незачем им знать, что они у меня под колпаком гуляли, у мужчин всегда должна оставаться хоть иллюзия свободы передвижения.
– Талм, – позвала я того из гномов, в чьей преданности была уверена полностью. – Что вы там застряли?
– Уже идем. – как-то непривычно серьезно вздохнул он и гномы молча прошли под навес.
Атаний беглым взглядом окинул украшающие наше временное пристанище цветы и фрукты и сурово поджал губы. Гарон вообще состроил физиономию проповедника, с которой ходит по стоянкам, а Талм исподтишка посматривает на меня несчастными глазками. Интересно, почему мне заранее не нравится решение, которое они приняли на своем семейном совете? Хотя я даже не знаю пока, в чем оно заключается.
Но бросаться сейчас в расспросы, как морж в прорубь, и не подумаю. Мой жизненный опыт подсказывает, что это будет выглядеть жалко и нелепо. Нет ничего глупее, чем пытаться начинать выяснять у внезапно надувшегося на тебя мужчины, почему это масик обиделся. Не нужно идти на поводу у своего любопытства, желание высказаться и так распирает его. Достаточно некоторое время спокойно переждать, обиженный быстрее созреет до того, чтобы начать разговор первым. А выслушав претензии, всегда легко отыскать в его доводах слабое место. Потому что оно обязательно есть.
Я молча разложила по чашкам салат и подвинула их гномам. А сама устроилась поближе к вампиру, и по привычке сунула кончик ногтя в зубы, пытаясь сообразить, как поделикатнее вытащить из него объяснение о пропаже дочери.
– Ну что ты сопишь мне над ухом, ведьма! – не выдержал вампир уже через пять минут. – Спрашивай уже, что тебя так мучает?
– Я хочу понять… что такого может сделать ребенок… чтобы отец от него отказался?
– И на такой простой вопрос ты так долго придумываешь ответ? – с ядовитой горечью фыркнул он. – Так не мучайся, я тебе объясню. Ребенок должен просто предать своего отца.
Он резко отвернул голову к стене, и крепко стиснул руки в кулаки, чтобы произвольно удлиняющиеся когти не выдали его душевной боли.
Ох, вампир, как я тебя понимаю. Думаешь, раз я бабка-Йожка, то меня никогда не предавали? Ошибаешься, этой чаши не удается избежать почти никому. Но есть одна маленькая тонкость… иногда, решив, что меня подло предали, и познав всю бездну черной боли и обиды я через некоторое время убеждалась, что приняла за предательство более возвышенное чувство. Вот только, к великому моему сожалению, пережитая боль от этого понимания никуда не пропадала.
– Знаешь, а это не ответ. – Дав ему немного успокоиться, делаю разочарованное лицо. – Я объясню, почему. Если про то, что дочь предала, сказали другие…
– Она сама мне это в лицо сказала! – гневно прошипел вампир и вонзил-таки когти в лежанку, яростно измельчая в труху крепкие стебли.
– Ну, и что же, что сама. – стараясь не бередить еще кровоточащую рану в его душе, мягко бормочу, словно для себя. – Тогда у меня возникает еще больше вопросов. Первый, она сделала это по доброй воле или по указу? Некоторые, например, еще недавно тоже верно служили бандитам…
– Она сказала, что знает теперь
