Пять частей романа – это пять трагических судеб; пять историй о дружбе и предательстве, вере и вероломстве, любви и равнодушии, о том, как делаются в современной России Большие Деньги и на что могут пойти люди, когда Большие Деньги становятся Большой Пайкой; это пять почти документальных биографий, за которыми встает история новейшего российского бизнеса. Произведение яркое, с собственным почерком, искусством построения интриги и характеров. Сквозь авторский вымысел явственно просматриваются документальные сцены и конфликты, подлинные фигуры и поныне существующие в бизнесе.
Авторы: Дубов Юлий Анатольевич
Симферопольскому. Что делать будем?.. Понял… Понял… Нормально… Нормально… Сейчас… А с третьим что?.. Понял… Окей… Окей… Быстро пацанов отзови, – приказал он, повернувшись назад. – Быстро давай. Пусть уходят. Дворами.
Через мгновение по двору прошмыгнули торопливые тени и растворились в темноте.
– Идти можешь? – спросил Саша Пасько, с сомнением глядя на полковника, сжимающего столешницу перемазанными кровью руками, чтобы не сползти на пол.
Беленькому с каждой секундой становилось все хуже. Первоначальный выброс энергии, заставивший его, по всем правилам медицины уже мертвого, добраться до квартиры графа, сходил на нет. Горевшие под кровавой маской синие глаза начали подергиваться пленкой. Он помотал головой, пытаясь стряхнуть наплывающее на него оцепенение.
– Дай… – сказал он неразборчиво и протянул правую руку. – Дай… Когда Пасько поставил перед ним хрустальный фужер с водкой, лицо полковника исказила странная гримаса. Он простонал, и в гаснущих глазах отразилось бешенство. Дрожащая рука продолжала висеть в воздухе. Пасько понял и вложил в протянутую руку «люгер». Беленький слабо кивнул, посидел еще минуту, глядя перед собой, потом взял левой рукой фужер, залпом выпил, отвел руку и разжал пальцы. Фужер мягко упал на линолеум и откатился, не разбившись. Полковник тяжело оперся левой рукой о столешницу. Поднялся.
– Может, «папе» позвоним? – на всякий случай еще раз спросил Пасько.
Беленький что-то пробурчал и, обхватив Пасько левой рукой, двинулся к двери.
Смотреть в глазок было бессмысленно. Если их ждут на этаже, то не у лифта, а в лестничном пролете. В глазок не углядишь. Палить начнут, когда выйдут оба.
Стараясь не шуметь, Пасько отбросил защелку, прислонил Беленького к стене, вытер о штаны вспотевшие ладони, перевел дух. Рывком открыл дверь и отработанным в десантных войсках броском метнулся к лифту, попеременно накрывая оба лестничных пролета зажатым в руках пистолетом.
Пролеты были пусты.
Саша перевел дух, прислушался внимательно, не идет ли кто, потом нажал кнопку лифта. Чеченцы не дураки. Зачем ждать на этаже, мозолить глаза жильцам, давать себя рассмотреть, прислушиваться к звукам открывающейся двери? Куда легче схорониться внизу, в темном предбаннике перед лифтом. Когда лампочка покажет, что лифт движется с седьмого этажа на первый, времени, чтобы передернуть ствол, будет вполне достаточно.
По правилам, надо было бы аккуратно пройти лестницу, заглядывая за перила. Лифт – братская могила. Место упокоения для недоумков. Но семь этажей с Пашей…
Пасько выволок полковника из квартиры, захлопнул дверь, втащил обмякающее на руках тело в лифт и нажал кнопку первого этажа.
– Ты как, Паша? – спросил он, с тревогой заглядывая в лицо раненого.
– Нормально, – неожиданно звучно ответил Беленький. По-видимому, водка начала действовать. – Ты что, мудак, в лифте меня везешь? Жить надоело? Посади меня на пол. И сам сядь. Моли бога, чтобы у них автоматов не было и чтобы шмалять поверху начали. Приготовь пушку.
На первом этаже тоже не было ни души. Все ясно. Ждут у машины.
– Ты где припарковался? – спросил Пасько, ставя полковника на ноги.
Беленький мотнул головой куда-то влево.
Но и у машины, вопреки всем ожиданиям, не было ни души. Это совсем ни на что не похоже. Таких ляпов чеченцы не делают. Если даже допустить, что они почему-то решили оставить Пасько в покое, либо – а это уж вовсе невероятно – не знают о его связи с полковником, все равно – хоть кто-то из них ведь должен был видеть, что Беленький ушел. Ни по каким законам чеченцы не могли его выпустить, коли не получилось погасить с первого раза. Чувство облегчения, так и не успев окрепнуть в душе Александра Пасько, сменилось тяжелой тревогой.
– Теперь нормально, – пробормотал Беленький, когда Саша уложил его на заднее сиденье. – Лишь бы по дороге не сдохнуть. В этой машине нас не возьмут. Гони, Санек. Гони, дорогой. Оклемаюсь – все потроха из них выну.
Только на Варшавке Пасько вспомнил, что не успел позвонить Сереже Красивому и вызвать машины сопровождения. О том, что звонить некому и Сережа уже второй день парится в СИЗО, он не знал. Как не узнал и того, что лежавший на заднем сиденье полковник Беленький, легендарный герой Афгана, защитник Белого дома и доверенное лицо большого человека, которого они меж собой уважительно звали «папой», умер минут через десять после того, как машина выехала со двора. Врачи, если бы им довелось увидеть полковника, сказали бы, что из семи пулевых ранений четыре точно несовместимы с жизнью.
