Они — простые русские мужики, многое испытавшие, побывавшие на войне и прекрасно знающие горечь поражения и радость побед. Единственное, что им нужно, — чтобы им не мешали строить свое собственное будущее, чтобы ни правительство, ни силовые ведомства не сковывали им руки. И они заслужили такое право — объединившись в кланы, став новой аристократией возрожденной России.
Авторы: Косенков Виктор Викторович
сигарету.
В это время официант принес небольшую тарелочку с чем-то, больше всего напоминающим суп с лапшой, в котором плавали странные белые кусочки.
— Приятного аппетита, — прошептал официант.
Ставя перед Михаилом тарелку, он легко, будто случайно, коснулся пальцами руки Полянского.
— Мм… Извините, — снова шепнул официант на ухо Михаилу.
— Идите, идите, Юрочка, — махнула рукой Аграновская.
Официант удалился, оставив Полянского в совершеннейшем недоумении.
— Я не понял, Нинон Лазаревна…
— Просто Нинон, — снова погрозила ему пальчиком Аграновская.
— Я все равно не совсем понял…
— Ах, что вы, Миша? Все вы поняли, по лицу было видно. Юрочка гомосексуалист. Вы ему сразу приглянулись.
По замершему лицу Полянского она поняла, что к идее нестандартных половых связей он относится сугубо отрицательно.
— Не волнуйтесь, никто вас неволить не станет. Тут очень свободные нравы. Поэтому мне так нравится это местечко. — Нинон усмехнулась, выпустив густой клуб дыма. — Кушайте супчик, мальчик, а я вам расскажу о золотом веке русской поэзии.
На слове «мальчик» Полянский чуть не подавился «супчиком», но умело сдержался.
— Вы себе представляете этот век, где куртуазный маньеризм возводился в ранг высшей добродетели, где люди ценили и понимали тонкость чувств и высоту стремлений. Ах, это было славное время. Сережа Есенин. Андрюшенька Белый… Это боги! Боги поэзии. Нежные, чувственные. Они не могли уберечь страну от наваливающегося ужаса. Увы, увы! Для этого они были слишком нежны. И теперь их проходят в школе. Вы ведь проходили Есенина?
— Да, конечно, — ответил Полянский коротко, сразу отказавшись от идеи процитировать: «белая береза под моим окном». Есенин ему не нравился.
— Вот видите. — Аграновская едва не заплакала. Ее голос дрогнул. — А ведь это все равно что учить в школе «Отче наш». Это же не стихи, это молитвы, экстаз, высшая форма творения. Есенина надо чувствовать. Телом, душой, всем своим существом. А мы талдычим бесконечное: «плачет иволга, схоронясь в дупло».
— Иволги в дуплах не селятся, — неожиданно для самого себя ляпнул Полянский.
«Кто меня за язык тянул?»
— Да? Разве? — У Нинон был вид разбуженного человека. — Хм. Как странно, но, впрочем, может быть. Может быть, вы не точно знаете, в конце концов.
Миша вежливо улыбнулся: конечно, мол.
— Кстати, как вы оцениваете еду?
— Замечательно. — Полянский расплылся в еще более широкой улыбке. — Очень вкусно. Только я не пойму, что это за… состав.
— Птичий мозг, — ответила Аграновская.
— Птичий? Мозг? — У Миши началось активное слюноотделение, которое обычно предшествовало рвоте. «Только бы не сблевать, боже мой, только не это!» — взмолился он.
— Изысканное блюдо, — заявила Нинон.
— А почему же вы не едите?
— О, увы, у меня строгая диета. От этой еды у меня, простите, изжога.
— Как жаль. — Миша чуть не уронил ложку.
— Ах, и не говорите. О чем мы беседовали?
— О Есенине… — рассеянно ответил Полянский. За спиной его собеседницы что-то затевалось. Две лесбиянки, видимо перебравшие лишнего, чего-то не поделили. И теперь одна старалась усадить на стул другую, пытавшуюся вскочить.
«Романтический вечер!» — с тоской подумал Миша.
— О, Сережа был тонкий человек. Его поэзия такая редкая, полная намеков, полутонов. Этого не могут оценить люди, далекие от поэзии, от богемы. А какие удивительные отношения были у него с друзьями. Вы, наверное, не читали его переписку с Сашей Белым?
Аграновская пила джин с тоником, и Полянский видел, что ее медленно, но верно развозит.
— Нет, нет, не читал. — Миша пытался сделать вид, что ест.
— А там такие строки, боже мой, какие там слова! «Серая птица печали ужель опустила свои крыла над тобой? Но ведь есть ее Айседерка Денкан…»
«Точно вырвет», — напрягся Миша.
— Какая абсентная сладость таится в этих словах…
— Желаете второе? — произнес кто-то над ухом Полянского.
Обернувшись, он увидел близко-близко лицо официанта. Почувствовал его дыхание, горячее, пахнущее ванилью.
Михаил с трудом подавил рефлекторное желание вмазать Юрочке между глаз. Вероятно, в глазах клиента было что-то особое, официант уловил «невербальный посыл» и вытянулся по стойке «смирно».
— Я, пожалуй, вас оставлю. Мне нужно… — пробормотала Аграновская, — …припудрить носик.
Она встала, чуть-чуть пошатываясь, и направилась в туалет.
— Спасибо, — сказал Полянский официанту. — Только…
В этот момент лесбиянки синхронно поднялись и пошли вслед за Нинон. Что-то в их походке показалось Полянскому знакомым.
— Только принесите
