Лето 1915 года. Первая мировая война в самом разгаре. Российский Генштаб получает информацию о применении немцами на Западном фронте нового, поистине дьявольского оружия, разработки которого ведутся в секретной лаборатории в Баварских Альпах. Для ее разгрома в тыл врага отправляется отряд русского спецназа. Их специально готовили для десанта в Тибет. Они владеют не только всеми видами оружия, но и оккультными практиками.
Авторы: Марков Александр Владимирович
с лица, точно это маска, обнажая настоящие его черты. Кровь стала густой, как соус. Желудок содрогался.
«Как будет выглядеть на пленке тот момент, когда желудок выплеснет наружу еще не переваренную еду? Она начнет стекать по внутренней стороне стекла шлема. Впечатление со стороны, вероятно, как если бы у него голова взорвалась. Включат ли эти съемки в окончательный вариант фильма? Почему бы и нет. Хочет Томчин, чтобы все максимально было приближено к реальности, так вот пусть и получает. Но все же хорошо, что я не завтракал».
Шешель опять захотел улыбнуться, но и так губы уже растеклись по зубам. Не улыбка вышла, а оскал, Шешель закрыл глаза.
«Заснуть бы».
Он не заснул, но впал в какоето полубессознательное состояние и не заметил, как капсула остановилась, как его извлекли на волю и сняли костюм. – Превосходно.
Томчин то и дело повторял это слово и просил запустить недавно проявленную и высушенную пленку с самого начала. Наверное, такое же удовольствие от лучшей своей работы получал инквизитор, будь у него возможность посмотреть на мучения своей жертвы заново. Сейчас в ее роли выступал Шешель, а если так, то надо было у него спрашивать, колдун ли он, занимается ли черной магией и когда он продал душу нечистой силе. Люди ведь не могут летать, а он летал.
Шешель, сидя в небольшом просмотровом зале, глядя на отснятые эпизоды, удовольствия совсем не испытывал.
Пленки в кинокамере хватило всего на три минуты, потом она выключилась, но пока остановили коромысло, опустили капсулу, открыли ее, скачали из костюма воздух и вытащили Шешеля, самто он передвигаться не мог, прошло минут десять. Они показались Шешелю целой вечностью, и он, взглянув на часы, подумал, что они сломались. Не могло пройти всего десять минут. Но как могли сломаться часы работы Павла Буре? Не вязалось это както.
Стекло в шлеме изнутри чуть запотело от дыхания, но все гримасы на лице были хорошо различимы.
«Экая рожа страшная. Детей только такой образиной пугать. Это уметь надо так рожи корчить. Ох, только бы Спасаломская не увидела эти кадры. Но как же? Ей безусловно покажут их. Может, и не все, а те несколько самых отвратительных секунд». На них Шешель и узнать себя не мог, думал, что, как только капсула завертелась, он заснул и не заметил, как вместо него в капсулу посадили когото другого.
К лицу будто шланг поднесли и стали качать через него воздух под высоким давлением. Кожа прямо рвалась с черепа, как одежда с тела при урагане. Странно, что после того, как обнажились плотно стиснутые зубы, кожа не стала отрываться лохмотьями от лица.
Неужели он так же плохо выглядел, когда из штопоров выходил? Там тоже перегрузки сильные.
По губам специалисты прочитали то, что он сказал, когда капсула начала вращаться. Несколько слов. Томчин был ими доволен. Вернее, одним из них.
– Не при дамах будет сказано, чего вы там поначалу наговорили. Красочно, но цензура этого не пропустит. А последнее слово – просто гениально. «Поехали». Каково, а? «Поехали!» Ни один сценарист так емко не напишет. Он начнет расписывать длинные фразы, чтобы я за труды эти побольше гонорар ему дал. А сколько за одно слово получить можно? Много, если сказано хорошо. Здесь никакие прощальные речи неуместны. «Поехали», и точка. Импровизация – великая сила. Знаете, – Томчин посмотрел на Шешеля, – мы дадим вначале крупно ваше лицо, потом титр «Поехали», а потом стартующую ракету. Огонь вырывается из дюз. Вы опять крупно. Очень хорошо. Мне это нравится.
– А вы что скажете? – Теперь Томчин посмотрел на Шагрея.
– Неплохо, – протянул тот.
– Неплохо? И это все, что вы можете сказать? Да это просто гениально. Хорошо еще, что мы стали ваш тренажер использовать. Была ведь у нас идея перегрузку имитировать специальной прозрачной мембраной, – Томчин рассказывал все это Шешелю, ведь Шагрей обо всем и так знал, – на лицо накладываем мембрану, начинаем ее постепенно натягивать, кажется, что на лицо действует перегрузка, но все равно впечатления не такие, как на тренажере. Ладно, на сегодня все.
Проектор выключили. В зале зажегся свет. Он резал глаза, приходилось щуриться. Томчин поднялся с кресла, обернулся к залу, где сидело человек пятнадцать.
– С почином вас, господа. Поздравляю с началом съемок. В ресторан вас сегодня не приглашаю. Знаю, засидимся, разойдемся, как водится, за полночь, и завтра к утру, когда съемки продолжатся, добрая половина состава окажется не в работоспособном состоянии. Но когда съемки закончим и фильм смонтируем, тогда… – он сделал многозначительную паузу, которая лучше любых слов говорила о том, что же тогда случится.
– К сожалению, завтра Спасаломская тоже будет занята, – сказал Томчин Шешелю, – вы уж потерпите
