Лето 1915 года. Первая мировая война в самом разгаре. Российский Генштаб получает информацию о применении немцами на Западном фронте нового, поистине дьявольского оружия, разработки которого ведутся в секретной лаборатории в Баварских Альпах. Для ее разгрома в тыл врага отправляется отряд русского спецназа. Их специально готовили для десанта в Тибет. Они владеют не только всеми видами оружия, но и оккультными практиками.
Авторы: Марков Александр Владимирович
для более важных вещей. Попроще чтонибудь. Попроще. Вот от чего он получал удовольствие. Но ведь это поймешь, когда после нескольких дней с протухшей водой и холодной кашей съешь порцию вареной картошки и запьешь ее чистой водой.
Не дай бог, Свирский начнет потчевать его экзотической едой. Креветками, привезенными из Индокитая, лангустами с Кубы.
По обе стороны от входной двери стояли лакеи, творившие двери.
Шагрей не обратил внимания на название ресторана и не знал, к чему готовиться. Мексика? Китай? Желудок запылает после этих стран. Зал, обставленный в классических европейских традициях, успокоил его. Судя по всему, фаршированных обезьяньих мозгов или супа из ласточкиных гнезд ему здесь не принесут.
Его костюм оказался не очень уместен и выделялся, как может выделяться серая ворона, оказавшись в стае… попугаев, если сделать поправку, что попугаи могут иметь только чернобелую расцветку. Зато Свирский чувствовал себя превосходно, лучше избитого сравнения «как рыба в воде» здесь ничего и не придумаешь. Это на улице он задыхался от враждебной атмосферы, а в ресторане была его стихия. Он сбросил пальто с плеч, не глядя, поймают его или нет, так элегантно, будто готовил этот жест возле зеркала, часами репетируя его, как тренируются перед своими выступлениями танцоры или фокусники.
Один лакей поймал пальто, он тоже хорошо отрепетировал свою роль, взял у Свирского перчатки, а другой в это время сосредоточил внимание на Шагрее. Приди он один, то, скорее всего, далее порога и не прошел. Остановился на этом рубеже, который обороняли лакеи. Но он пришел не один. Увидев, что Шагрей неуклюже снимает пальто, лакей занял позицию за его спиной, помог раздеться. Все с улыбкой на лице, но приветливой, без тени усмешки.
Слишком много хрусталя вокруг. Он свисает с потолка, как наплывы сталактитов, а со стен течет, будто смола из свежих досок. В этой пещере можно организовывать промышленную разработку хрусталя. Залети сюда ветер, перезвон не уймется долго и будет висеть в зале, когда ветер затихнет, впитавшись в стены, обитые дорогим красным сукном с вкраплениями золотых прожилок.
На массивных золоченых люстрах проросло так же много лампочек, как опят на пне. От света невозможно было укрыться. Даже тени оставались на пороге, не решаясь переступить его. Их снимали с себя как пальто и вешали в прихожей, а когда уходили, надевали вновь.
Мелодия, которую выводил оркестр, показалась Шагрею слишком резкой, неприятной, впрочем, он не был ценителем музыки и, к стыду своему, мог назвать только парутройку композиторовклассиков и ни одного современного. Скучный он собеседник.
Ему захотелось зажать уши ладонями. Если оркестр не поменяет репертуар, вечер превратится в пытку.
Но что не сделаешь ради осуществления мечты.
Спустя пятнадцать минут от его надежд не осталось и следа. Более того, он почти сразу же ощутил какуюто неприязнь, холодную, будто исходила она из заброшенной пещеры с влажными стенами. Зайдешь в такую и, если не убежишь побыстрее, то заболеешь. Точно такое же чувство рождалось при общении со Свирским. У него были плохие глаза, злые, хитрые. Скрыть это у него не получалось, как ни отводил он взгляд в сторону, когда Шагрей начинал слишком пристально смотреть ему в глаза, отрываясь от тарелок, как ни играл он улыбкой на устах, пытаясь отвлечь на нее все внимание собеседника.
Вкус еды Шагрей не ощущал. У него возникло подозрение, что Свирский готовит для него ловушку. Как бы не упустить тот момент, когда он попробует его туда заманить.
Свирский подливал Шагрею шампанского, просил выпить до дна и сам пил не меньше, не уставая произносить тосты, причем промежутки между ними были столь малы, что за это время распробовать не удавалось и одного из лежащих на столе угощений.
Свирский вначале лишь пригубливал свой бокал, держал его возле рта, пока пил Шагрей, потом быстро осушал свой, отставлял в сторону, тянулся за бутылкой, опережая официанта, и опять наполнял бокал Шагрея до краев, а свой лишь наполовину. Полным он казался изза пены.
Официант никак не мог поспеть за ним, стоял за его спиной, грустил от мыслей, что чаевых ему вероятно, не дадут, хотя, если клиенты переусердствуют, владеть собой перестанут, то, может, начнут деньгами сорить.
– Что ты, милейший, у меня за спиной стоишь, – сказал Свирский официанту, – подика лучше погуляй. Когда понадобишься – я тебя сам позову.
Одно из утверждений Свирского, будто во всех салонах только и говорят о Шагрее, подтверждения не получило. Или ресторан этот к таким салонам не относился. Когда Свирский заказал оркестру исполнить специально для Шагрея восточный марш, публика приняла это без энтузиазма, аплодисментами не
