Лето 1915 года. Первая мировая война в самом разгаре. Российский Генштаб получает информацию о применении немцами на Западном фронте нового, поистине дьявольского оружия, разработки которого ведутся в секретной лаборатории в Баварских Альпах. Для ее разгрома в тыл врага отправляется отряд русского спецназа. Их специально готовили для десанта в Тибет. Они владеют не только всеми видами оружия, но и оккультными практиками.
Авторы: Марков Александр Владимирович
работу, правило это они не нарушали.
Он оглядывался, смотрел в лица людей, стараясь прочитать на них то же чувство тревоги, охватившее и его. Попадались все другие чувства. Разные, но другие.
– Где Томчин? – остановил он одного из техников. Но это оказался слишком некомпетентный источник информации. Он развел руками, потом сделал предположение:
– Может, у себя?
– Может, у себя, – эхом ответил ему Шешель.
Он шел как по следу, улавливая слабый запах беды, почти исчезнувший, будто она прошла здесь несколько часов назад, и вначале его стерла тряпка уборщицы, а затем наложились другие запахи. Так отпечатки пальцев наслаиваются один на другой, когда бутылка с вином переходит из рук в руки. Тяжело определить – кто схватил ее первым. Шешель, к ужасу своему, понял, что двигается к съемочной площадке.
Он то ускорял шаг, то, напротив, замедлял его, в зависимости от того, какие ощущения побеждали в нем.
Навстречу ему вынесло Спасаломскую.
«Хоть с нейто ничего не случилось, а все остальное – ерунда».
Когда он посмотрел в ее лицо, самые худшие его опасения подтвердились. В ее глазах застыла тревога, будто именно такую печать наложил на всю съемочную группу фильм о Луне. Даже если чьето лицо не запечатлелось в памяти, стоит посмотреть ему в глаза, и если в них будет тревога, значит, и он занят в этом фильме.
– Что случилось? – спросил Шешель.
Спасаломская остановилась. С мгновение она не понимала, что от нее хотят добиться, потом взгляд ее стал более осмысленным, будто Шешель постепенно проступал из тумана, и лишь спустя несколько секунд она поняла, кто перед ней стоит.
– С Шагреем беда. Он в больнице. Поедем. Все сейчас туда поедем.
– Да, да, – он развернулся.
«Что с ним могло приключиться? Легкие он испортил на войне. Может, осложнения какие?»
Спасаломская уже пошла дальше, а он плелся следом, потому что шаги у нее были длинными и быстрыми.
За ней тянулся сладкий запах. Так бы и идти за ней, закрыть глаза и идти, очарованный ее очарованием.
Одевалась она второпях и теперь на ходу старалась застегнуть пальто, но пальцы дрожали и все никак не могли заставить пуговицы пролезть в дырочки. Волосы растрепались, в прическу уложить их не успели и заколками не закрепили. Слева длинные локоны скрывали чуть ли не половину лица. Спасаломская откидывала их назад, но это помогало лишь на несколько секунд, а потом они опять лезли на глаза, чуть подведенные краской, потому что и макияж она нанесла не весь. Видимо, известие о несчастье с Шагреем подняло ее с гримерного кресла.
Когда пальто распахивалось, он видел, что на ней то платье, в котором она играет в фильме. Серебристое и облегающее. Оно должно показаться по меньшей мере странным, если выйти в нем на улицу, впрочем, это могут расценить как очередную причуду знаменитой актрисы и чего доброго, увидев ее, начнут копировать, подумав, что так одеваться теперь модно. Как же Томчин допустил, чтобы одна из его тайн стала известна?
Какие глупые мысли лезут в голову.
Он никак не мог поравняться с ней и всегда оставался позади, поэтому, отвечая на его вопросы, Спасаломской приходилось чуть поворачивать голову влево, изза этого со стороны казалось, что она хочет отделаться от поклонника, которому както удалось проникнуть на студию. Ощущение это усиливалось оттого, что фразы ее были резкими.
– Что с ним?
– Сама толком не знаю. Он не пришел утром на подготовку. Томчин подождал его немного, потом домой ему позвонил, а там ему сказали, что Шагрей не пришел на ночь. Потом из больницы позвонили, сказали, что вчера вечером Шагрея сбило авто.
– Сбило авто?
– Так мне Томчин сказал. Не знаю, будут ли сегодня съемки. Не знаю. Но Шагрея надо проведать. Томчин тоже собирается. Решит неотложные дела и приедет.
– Как он хоть? Ты не знаешь?
– Откуда? Ничего я не знаю. Знаю только, где он лежит. Больницу. Палату – нет. Может, и не пускают к нему никого. Посмотрим, посмотрим. На сердце както неспокойно.
Чтото колыхнулось в сознании. Догадка всплыла, а он не успел ее поймать. Ничего не осталось, как после вспышки молнии в небе, а онто и ее не видел, потому что в другую сторону глядел и уши зачемто заткнул.
Шагрей уставился в белый потолок. По его средине проходил слегка испорченный ржавым подтеком стык между плитами и свисала бронзовая разлапистая люстра, обросшая бронзовыми листьями с тремя сочными прозрачными плодами, налившимися ярким светом, точно они, впитывая солнечные лучи, могли по вечерам отдавать их обратно.
Он лежал в кровати в незнакомой комнате, укрытый белым одеялом.
Мгновение назад он плавал в белесом тумане, продирался через него, словно заблудился, не ощущал под собой почвы,
