Лето 1915 года. Первая мировая война в самом разгаре. Российский Генштаб получает информацию о применении немцами на Западном фронте нового, поистине дьявольского оружия, разработки которого ведутся в секретной лаборатории в Баварских Альпах. Для ее разгрома в тыл врага отправляется отряд русского спецназа. Их специально готовили для десанта в Тибет. Они владеют не только всеми видами оружия, но и оккультными практиками.
Авторы: Марков Александр Владимирович
студия будет пребывать в состоянии эйфории, и если пройти по ее коридорам, то подслушанные разговоры будут лишь о полете человека на Луну.
Но как он ошибался. Вчерашний вечер забылся. Легионеры опять дрались с лохматыми варварами, бледнолицые светские львицы сводили поклонников с ума, заставляя их валяться возле своих ног, стреляться друг с другом и устраивать соперникам всякие козни.
Жизнь пошла своим чередом. Хороший признак.
Шурша картонными латами, навстречу ему двигался рыцарский отряд. Шешель посторонился, втиснулся спиной в стену. Бутафорские мечи и копья шевелили его одежду. Следом за рыцарями, прикрываясь мощными спинами, шел Шагрей.
– Привет, – сказал Шешель.
– Привет, – вяло отозвался Шагрей.
Язык у него ворочался плохо, глаза налились кровью. Весь его помятый вид говорил о том, что Шагрей плохо справился с похмельем. Обманчивое впечатление. Шагрей вовсе не пил спиртного. Подсунул ли ему ктото на банкете вместо воды стакан водки, так что бы Шагрей не заметил этого? Вряд ли.
Бедный. Вот кому не повезло больше всех. Ведь теперь студия в услугах его не нуждалась. Нелегкая задача у Томчина – сообщить Шагрею, что он уволен. Или ему тоже предложат теплое место? Или Томчин все же задумывает отправить экспедицию на Марс, а к сейчас прикидывает, кого может включить в ее состав.
«Дудки. Без меня».
Под мышкой Шагрей держал пачку утренних газет, с которыми Шешель ознакомиться не успел.
– Ну что же пишут? – спросил он.
– Как ни странно – ничего, – ответил Шагрей, правильно поняв вопрос, – ни одной статьи, ни одной строчки.
– Заговор какойто, – пошутил Шешель.
– Точно, – вторил ему Шагрей, – странно это.
– Да. Странно.
– Теперь я догадываюсь, почему Томчина на месте нет.
– А его нет?
– Нет. Он объезжает редакции, скандалит, выясняя – почему не вышли статьи о фильме, ведь он со дня на день в кинотеатрах пойдет.
– Он обещал, в случае провокации, редакторы у него попрыгают. Интересное, наверное, зрелище.
– Да. Камеру ему с собой надо было брать и оператора. Превосходный фильм бы получился.
– Эх, жаль, что его нет, – вздохнул Шешель, – поговорить с ним надо.
– Подожди, вернется. Не целый же день он скандалить будет.
– Газет много. Боюсь, пока объедет все, времени уйдет много, – расстроился Шешель.
– Ты спешишь?
– Нет. Не спешу. Но сидеть здесь сиднем тоже радости никакой. Что мне делатьто тут?
Есть мудрость в суждениях тех дикарей, которые полагают, что каждая фотография отнимает у них часть души. Они боятся фотоаппарата больше, чем стрелу с отравленным наконечником, а если уберечься от него не удалось, так надо попробовать разбить эту коробочку, куда злые духи заточили осколок твоей души, и убить человека, который сделал это.
Сколько души осталось на трех тысячах метрах пленки, из которой склеили фильм, плюс та, что не вошла в окончательный вариант фильма и оказалась в корзине? Получается, что почти вся. У Шешеля ничего уже и нет. Как же дальшето жить? Томчин улизнул от него, почувствовал, наверное, какие мысли овладели Шешелем. Сказал всем, что его нет, а сам заперся у себя в кабинете, повесил ключ на груди, чтобы дверь никто открыть не смог, приложил к ней ухо и прислушивается, как скрепит пол под ногами людей.
Сердце его замирает, когда шаги раздаются слишком близко, но никто к нему в кабинет не стучится, потому что все уже знают о слухе, который сам он и распустил – будто Томчин уехал скандалить в газеты.
Пока Шешель занял пассивную оборону. Надо отыскать пленку, сжечь ее, выпустить душу на свободу.
– Ты плохо выглядишь, – сказал Шагрей.
«На себя посмотри», – мог ответить ему Шешель.
Разговор не клеился. Первый вопрос, после которого диалог потечет как по маслу, вертелся на кончике языка, стремясь соскочить с него, как прыгун на вершине трамплина. Только зубы мешали ему.
«Что ты теперь будешь делать?»
Шагрей мог переадресовать этот вопрос Шешелю так же легко, как мячик в теннисе.
«А ты что будешь делать?»
Так можно стоять перед зеркалом и говорить со своим отражением. Результат будет одинаков. Но разговор пошел по совсем другому сценарию. У Шагрея фраза слетела с языка быстрее.
– Я ухожу, – сказал он, потом оглянулся, боясь, что за ним может ктото подслушивать и после этих слов откуданибудь появится Томчин.
– Куда? – спросил Шешель.
Это эпидемия какаято. Она охватила всех. Все хотят убежать со студии. Жаль, что он не спросил о том же Спасаломскую. Может, она тоже хочет уйти. Но куда она пойдет?
– Эх, Саша, здесь, конечно, интересно, очень интересно, – мечтательно закатил глаза Шагрей, – но все не настоящее. Не настоящее.
