Лето 1915 года. Первая мировая война в самом разгаре. Российский Генштаб получает информацию о применении немцами на Западном фронте нового, поистине дьявольского оружия, разработки которого ведутся в секретной лаборатории в Баварских Альпах. Для ее разгрома в тыл врага отправляется отряд русского спецназа. Их специально готовили для десанта в Тибет. Они владеют не только всеми видами оружия, но и оккультными практиками.
Авторы: Марков Александр Владимирович
нет, а свет она просто забыла погасить. Если он приникнет ухом к двери, то оглохнет от тишины, царящей в ее квартире. Но, даже не изменив позы и не успев дернуть шнурок во второй раз, он услышал шаги по ту сторону двери.
И с чего он взял, что Спасаломская будет от депрессии мучиться? Нет, не знал он ее или она умела так спрятать свое расстройство, что никто этого не замечал.
У нее был Шагрей. Его улыбающаяся физиономия выглядывала из гостиной.
– Ты оказался прав, – повернувшись, бросила Шагрею Елена.
– Что я говорил. Это он, – усмехнулся Шагрей.
– Ты вовремя, Саша, – сказала Спасаломская теперь уже Шешелю, – чай поспел. Коля пирожные принес, у меня еще варенье есть.
– Ага, – вторил ей Шагрей, – не подумай, будто я будущее умею предсказывать, но я был уверен, что и ты сюда заглянешь, так что на твою душу пирожных тоже принес.
«С кем поведешься. Все в окружении Томчина начинают любить пирожные, но все ли станут такими же тучными?»
– Премного благодарен, – сказал Шешель, краснея от мысли, что онто ничего не принес. Но не бежать же прочь, чтобы купить в ближайшей кондитерской торт. Поздно уже. Все кондитерские закрыты.
Хорошо еще, что в прихожей было темновато. Никто не заметил, что лицо его покраснело.
Ему тоже налили чай, а потом, пригубливая чашку и заедая чай малиновым вареньем, которое Спасаломской прислали ее родители, они болтали о чемто.
Вдруг Спасаломская с видом заговорщика на лице приложила к губам вытянутый указательный палец, стрельнула по сторонам глазами, будто ктото мог, как скалолаз, подвесив веревки под крышей ее дома, повиснуть напротив окон, заглядывая в комнату. Она подошла к шкафу, где, скорее всего, хранилась ее одежда.
Не станет же она демонстрировать свои последние приобретения. Ни Шешель, ни Шагрей ничего не поймут и лишь для того, чтобы не обидеть ее, скажут:
«О», – чего бы она ни показала им.
Вечернее платье и «О».
Меховое манто и «О».
Она отворила дверь шкафа и вытащила оттуда два свернутых в трубочки плаката, протянула один из них Шешелю, другой – Шагрею.
– О, – сказали они, развернув рулоны.
Это были плакаты к фильму.
– Откуда они у тебя? – тихо спросил Шешель голосом заговорщика, точно их могли подслушать.
– Места надо знать, – весело сказала Спасаломская, – берите. Это для вас. Хоть чтото останется на память о нашей работе.
– А у тебя осталось?
– Конечно.
Жизнь, сблизив их на какоето время, вновь стала все дальше и дальше отодвигать, и если они не схватятся сейчас за руки крепкокрепко, то потом будет уже слишком поздно, и, как они ни станут стараться дотянуться пальцами друг до друга, расстояние между ними будет все увеличиваться. Даже если они еще встретятся, то жизнь так сильно изменит их, что они станут совсем чужими.
У Шешеля осталось мало времени. Может, только этот вечер и эта ночь.
Шагрей тоже понял это.
– Простите, но вынужден оставить вас, – сказал он.
– Может, посидишь еще немного? – спросила Спасаломская.
– Огромное спасибо. Елена, ты не представляешь, какого труда стоит мне уйти отсюда, и, если ты когданибудь еще пригласишь меня – прилечу быстрее ветра, но извини, – далее он говорил театрально строго, – дела государственной важности заставляют меня быть в другом месте.
– Ай, ай, наябедничаю на тебя Томчину. Скажу ему, что тебя вполне можно задействовать на второстепенных ролях.
– Ты не посмеешь, – закатил глаза Шагрей.
– Еще как посмею.
От самовара исходило тепло, такое же приятное, как от кошки, которая, пригревшись на коленях, мурчит, когда гладишь ее, и щурит глазки. Разговор от этого тоже был какимто мягким, спокойным. Шешель чувствовал, как с каждой минутой напряжение уходит из него, хотя он так и не решил, о чем станет говорить, когда останется со Спасаломской наедине. Когда он начинал раздумывать над этим, мысли в голове его перемешивались, будто их встряхивали. Ах, будь что будет…
В сущности, он пришел слишком рано, потому что не знал, зачем вызывает его Гайданов, хотя… хотя предположитьто можно, и вряд ли он в своих догадках ошибется.
Он поглядывал на Спасаломскую, улыбался ей в ответ, смотрел, как красиво двигаются ее губы, как загорается огонь в ее глазах, как тонкие бледные пальцы держат такую же бледную и хрупкую фарфоровую чашку, и понял, что сейчас ему не хочется заводить разговор о чемто серьезном, о том, что его вызывают в СанктПетербург, о том, что впереди у них еще лет по сорок жизни, о том, что… это слишком долго и слишком непредсказуемо…
Оказывается, это Спасаломская вообразила, будто именно Шешель расстроен тем, что фильм положили на полку, заклеймив его грифом секретности, и старалась его успокоить
