Рыбкин зонтик

четыреста восемьдесят два, плюс пятьсот пятьдесят долларов, отложенных на подарок Роману, вот и вся моя наличность. На первое время хватит, но только на первое время, да еще неизвестно, сколько потребуется на лечение Романа. В этом месте я даже остановилась, потому что в голове всплыл вопрос: а где, собственно, все деньги Романа? Что они у него были, я не сомневалась. Роман хорошо зарабатывал, жили мы, конечно, не шикарно, но весьма прилично. Не так давно он поменял машину, и отдыхать мы ездили в прошлом году в Испанию, этой осенью тоже, кстати, собирались. Он сделал дорогой ремонт в квартире, поменял кое-какую мебель. Я не знаю точно, сколько Роман зарабатывал, но хватало на жизнь, да еще он говорил, что откладывает на квартиру, то есть со временем собирался выкупить комнату у тетки. Кстати, что-то о ней ничего не слышно, интересно, каким образом ей удалось попасть в квартиру? А возможно, тете Аре и не нужно туда попадать, просто ей хотелось, чтобы я убралась из квартиры. Что ж, она своего добилась…
Так куда же все-таки делись все деньги с карточек? Я достала бумажник и тщательно его осмотрела. Может, это вообще не тот бумажник? Но ведь мне дали его в больнице, врач сказал, что это вещь Романа. Да знаю я этот бумажник, я сама его подарила Роману на прошлое Рождество! Вот и фотография моя. Хорошо сохранилась, ничуть не обгорела.
Тут я осознала, что стою перед больницей в полной задумчивости и пялюсь на собственную физиономию в бумажнике. Со снимка улыбалась мне довольно симпатичная девица, но выглядела она какой-то… ну, недалекой, что ли. Чувствовалось, что умные мысли редко посещают эту головку. Так-так, это я о самой себе такого нелестного мнения. Но действительно, сейчас я поглядела на снимок глазами постороннего человека, и создалось именно такое впечатление. И вообще фотография не очень удачная, и непонятно, что такого Роман в ней нашел.
Оленька улыбнулась мне, как старой знакомой. В палате реанимации тихо, на соседней койке никого не было. Я отдала традиционную коробку с пирожными, и Оля обрадовано ускакала пить чай, взяв с меня слово, что я не спущу глаз с Романа и приборов.
Я села в изголовье кровати.
Рядом со мной лежала та же безжизненная мумия — плотно запеленатая бинтами, опутанная проводами и трубками, неподвижная. Змеились синусоиды на голубых экранах приборов, медленно поднимался и опускался ребристый белый поршень. Казалось, что жизнь ушла из этого туго забинтованного человека и переместилась во все окружающие его приборы, которые похитили его душу и теперь живут вместо него своей собственной загадочной, жутковатой жизнью… Неужели так теперь будет всегда?
Я вспомнила замечательный испанский фильм, который мы с Романом видели незадолго до случившейся с ним трагедии на просмотре в Доме кино.
В этом фильме герои, двое мужчин, познакомились в больнице, где они ухаживали за находящимися в коме женщинами — одна из них была тореадором, и ее покалечил бык, вторая была балериной и попала, как и Роман, в аварию. Так вот, один из этих мужчин сказал другому:
«Поговори с ней, ей это нужно».
Когда мы смотрели этот фильм, мне показалось, что это как-то надуманно — что может услышать находящийся без сознания человек? Но теперь, когда я оказалась в таком же положении, как герои фильма, я поняла, что в этом есть смысл, а самое главное — мне хотелось хоть что-то делать, хоть как-то помочь Роману… и, кроме того, мне самой хотелось поговорить с ним, пусть даже не получая ответа.
— Все будет хорошо, — проговорила я сначала негромко, неуверенно — мне было неловко, казалось, что я разговариваю с собой, как ненормальная, но потом я преодолела неловкость и заговорила громче: — Ты выздоровеешь, Сергей Михайлович — очень хороший доктор, все говорят, и он сделал все, что было в его силах… Ты выздоровеешь, и у нас все будет хорошо, просто замечательно. Гораздо лучше, чем раньше, потому что мы будем больше ценить жизнь…
Я говорила спокойно и уверенно. Когда Роман был здоров, мне редко удавалось так поговорить с ним — все время отвлекали какие-нибудь повседневные дела, да он и не слушал меня обычно, не придавал значения моим словам. А теперь… мне казалось, что он внимательно слушает меня, по крайней мере, перебить меня он никак не мог.
— Мы поедем с тобой на теплое море, будем лежать на разогретом песке и смотреть на проплывающие облака или нырять в зеленоватую воду, разглядывать ярких тропических рыб…
Созданная моим воображением картина так увлекла меня саму, что я не сразу заметила движение его руки.
То есть не сразу поняла, что произошло.
Белая рука мумии едва заметно поднялась и опустилась.
Когда это дошло до моего сознания, я замерла, как от удара.
В палате воцарилась тишина, в которой