Константин Разин по прозвищу Знахарь знал, что осужден по ложному обвинению и материалы следствия подтасованы. Но знал он и то, что апелляции и просьбы о помиловании никак не повлияют на машину «правосудия»: он все равно будет отбывать срок. И тогда Знахарь решился на отважный шаг: побег. Перед ним – четыреста верст тайги, за его спиной – погоня. Спастись невозможно. Но спастись необходимо.
Авторы: Седов Б. К.
с сопки, как сразу же угодили в сырой заболоченный березняк. Нарядный и светлый на своем верхнем ярусе, где через белые блестящие верхушки стволов и вычурную вязь желто-зеленых крон пробивались яркие солнечные лучи. Мрачный и негостеприимный внизу, где черная то ли земля, то ли грязь была богато выстлана сорванными ветром ветками вперемешку с перегнившей листвой и поросла зарослями осоки и вереска. Под толстыми рифлеными подошвами ботинок хлюпала вода, осока заплетала ноги, редкие кочки и проталины сухой земли были укрыты густым голубичником, но за весь путь я так ни разу и не нагнулся, чтобы сорвать хоть одну ягодку. Меня больше заботили трухлявые стволы мертвых деревьев, перегораживающие дорогу, ямки и кочки, на которых я панически боялся подвернуть себе ногу. Охрометь в этой тайге значило умереть – умереть по-глупому после всех тех огня, воды и медных труб, которые я уже миновал. Обидно бы это было, ох, как обидно!
Правда, в какой-то момент нам повезло, и мы наткнулись на сравнительно удобную тропку, идущую в нужном нам направлении. По ней удалось пройти несколько километров.
– Откуда она здесь? – спросил я у Комяка.
– Звериная, – объяснил мне проводник. – Маралы, должно быть…
И обменявшись парочкой фраз, мы продолжали путь молча. Комяк впереди. Я следом за ним, внимательно глядя себе под ноги и опасаясь лишний раз хрустнуть какой-нибудь шальной веточкой, оказавшейся на пути, не сколько потому, что боялся, что хруст расслышат враги, сколько потому, что было стыдно перед совершенно бесшумно передвигающимся самоедом.
Два раза нам пришлось форсировать неширокие речки. Первую удалось перейти – точнее, переползти – по поваленному через него стволу старой осины. Через вторую перебирались вброд, потратив время на то, чтобы предварительно раздеться догола и сложить одежду в рюкзак к Комяку. Вода в речушке оказалась холодной настолько, что прежде чем я, погрузившись в нее по пояс, добрался до противоположного берега, ноги ломило, точно их зажали в тисках, а я тихонечко подвывал то ли от холода, то ли от боли. В тот момент, когда я, как ошпаренный, поднимая тучи брызг и кряхтя, словно медведь, выскочил на другой берег, самоед у меня за спиной едко хмыкнул, но не проронил ни единого слова по поводу моей изнеженности горожанина.
– Без пятнадцати три, – вместо этого счел нужным проинформировать меня о времени проводник.
А вскоре сырой березняк постепенно перешел в настоящее болото. С кочками, густо покрытыми брусничником; с редкими островками, поросшими чахлыми березками и ивняком; с обширными зарослями высокой голубоватой осоки, способной скрыть меня с головой.
– Перекур полчаса, – обернулся Комяк и начал стягивать с плеч рюкзак, пока я стоял и обреченно смотрел на болото. Этого удовольствия мне с избытком хватило еще в мой первый, неудачный побег вместе с Блондином. Похоже, тогда у меня выработалась стойкая фобия на все эти кочки, трясины и камыши. И вот ведь опять! Но делать нечего. Я отвернулся и отрешенно снял с плеча дробовик.
Мы устроились под старой березой на небольшой возвышенности, где земля была сравнительно сухой и вместо вереска и осоки поросла густой невысокой травой.
– Что, попремся через болото? – недовольно поинтересовался я.
– Здесь всего версты три. Потом станет посуше. – Комяк зашелестел целлофаном, в который у него был упакован «Беломор». – А огибать его далеко, так что пойдем напрямик. Здесь не топко, я знаю. И не в таких блудить доводилось. Да в одиночку. Так что не менжуйся, братан. Проведу. – И он смачно выпустил изо рта густой клуб табачного дыма.
Докурив, самоед закопал в грязь чинарик и отправился к группе молодых осин срезать слеги. А я оперся спиной о ствол березы, опустил накомарник, и закрыл глаза…
– Чего, мошка одолела?
Кажется, я задремал. Уж больно быстро вернулся с двумя длинными тонкими жердинами Комяк.
– На, спрыснись чуть-чуть. – Он бросил мне на колени флакон с репеллентом. – Ране без этого обходились, и ничего. А теперь, видишь, избаловались. Без «деты» ни шагу.
– Сколько еще до схрону? – спросил я, обильно поливая лицо и руки пахучей жидкостью.
– Версты три по болоту. Да пяток посуху. Там дальше парма хорошая, чистая. Пойдем как по асфальту. Это уж после, назавтра, начнется урман. Вот там потруднее будет чуток.
«Это тебе „потруднее чуток“, косоглазому, – подумал я. – А я, пожалуй, там лягу костьми».
Но сначала надо было не лечь костьми на болоте. Впрочем, я ожидал от похода через него гораздо худшего. Все оказалось куда проще.
Мы довольно быстро передвигались от одного сухого, поросшего березками и ольхой островка к другому, стараясь ступать по мягким, ускользающим
