Константин Разин по прозвищу Знахарь знал, что осужден по ложному обвинению и материалы следствия подтасованы. Но знал он и то, что апелляции и просьбы о помиловании никак не повлияют на машину «правосудия»: он все равно будет отбывать срок. И тогда Знахарь решился на отважный шаг: побег. Перед ним – четыреста верст тайги, за его спиной – погоня. Спастись невозможно. Но спастись необходимо.
Авторы: Седов Б. К.
мог знать? Вот и остается только, что кушать от пуза. И ждать, пока не отлежишься. А организма, он молодой у тебя, еще сильный. Выдюжишь ты. В обязаловку выдюжишь, Коста.
Я улыбнулся, вспомнив, как раньше не раз вот так же убеждал уже поставивших на себе крест больных в том, что все не так плохо. И втянул в себя из алюминиевой ложки, которую мне протягивал самоед, горячий жирный бульон. Еще ложку. И еще…
Комяк скормил мне больше половины миски, довольно хмыкнул:
– Вот так! А этот дохтур болезный еще кочевряжился. Хрен ему! Нынче я дохтур. Вот меня и слушайся. – И пошел опять ковыряться с ямой, в которой уже догорел костер.
Он выгреб оттуда угли, в несколько слоев обложил все внутри заранее заготовленным еловым лапником, бросил сверху один из спальников и сначала забрался в яму сам, проверяя, не слишком ли мне там будет жарко.
– Ништяк, – сделал вывод Комяк, вылезая через минуту обратно, и, особо не церемонясь, поволок меня, плотно упакованного в спальник, к яме. – Будет немного жарко, братишка, так это и хорошо, – бухтел он, но я, стремительно впадающий в состояние анабиоза, не очень-то врубался в то, что мне говорят. – Этак еще наши прадеды лечились. Да не летом. Зимой. И ничего.
Самоед, пыхтя от нагрузки, перекантовал меня в яму и, проверив, не сдвинулся ли подо мной лапник, не обожгусь ли о горячий песок, отправился по своим делам. А дел ему, наверное, еще доставало с избытком.
Впрочем, нет. Вру. Точно помню, что перед тем, как оставить меня запекаться в горячей яме и идти по своим делам, Комяк принес мне еще одну банку с ананасовым соком, и я выхлебал не менее половины. И сразу заснул. Или опять впал в беспамятство. Точно не помню.
Да и как можно точно помнить о чем-нибудь, стоя одной ногой в могиле. Вернее, даже лежа в могиле, из которой только что выгребли угли, упакованному, словно в саван, в спальный мешок. И уже совершенно не соображающему, где я и что со мной. Что было, что есть и что будет? Что меня ждет?
Снова казенный дом? Или все-таки продолжение дальней-дальней дороги?
Или-или… И которое из этих «или» сейчас перевесит, зависело в тот момент от моего «организмы», ослабленного двухмесячным сидением в БУРе и купанием в Ижме. Но еще в большей степени это зависело от Комяка, который, лишь отойдя от ямы на несколько шагов, свалился без сил на песок и тут же забылся чутким тревожным сном.
Да, именно от Комяка, но только этого я пока не знал, обильно потея в своем саркофаге.
Ближе к утру Комяк приготовил новую яму и перетащил Костоправа туда. Тот ненадолго пришел в себя, нашел в себе силы выползти из спальника, и самоед с огромным трудом поменял на нем насквозь промокшее от пота белье, при этом как следует натерев ему все тело спиртягой. Потом Коста, перевернувшись на бок, помочился – встать он уже был не в состоянии, – и Комяк вновь натянул на него спальный мешок. От еды Костоправ наотрез отказался, при виде миски с бульоном чуть было не сблеванул, и сразу же стало ясно, что уговорить его съесть хотя бы две ложки не выйдет. Единственное, что удалось самоеду, так это скормить своему пациенту две таблетки аспирина и напоить его сладким горячим чаем, после чего Коста опять впал в беспамятство. А Комяк без особого аппетита похлебал бульону, как мог, прибрался на берегу реки, с сожалением подумал, что если вертолет, не приведи Господь, понесет прямо над ними, то оттуда сразу же обратят внимание на две ямы, в одной из которых лежит в спальном мешке человек. Но с этим ничего не поделаешь, Костоправа никак не замаскировать. Остается лишь уповать на удачу. И ждать, когда пройдет кризис и больной пойдет на поправку. Если только пойдет. Ч-черт!
Комяк спустился в яму, расстегнул «молнию» на спальнике и приложил ухо к груди бесчувственного Костоправа. Внутри все булькало и хрипело так, будто там извергался грязевой источник. Пневмония! Уж кому-кому, а самоеду было отлично известно, что значит так заболеть прямо в тайге, вдали от человечьего жилья, без лекарств, без соответствующего ухода.
«Кажись, у братишки почти что нет шансов, – размышлял проводник, вылезая из ямы. – А ведь как быстро она его прихватила, зараза! Угас буквально за пару часов. Однако не мудрено. Коста ослаб после баланды, после БУРа, после побоев в кичмане. Небось цирики лупили его сапогами по легким. А тут еще переправа через холодную Ижму. И что делать теперь, неизвестно. И никто не подскажет. Но неужто сидеть вот так на берегу речки и дожидаться, когда помрет вот такой конкретный, правильный фраер? И плакали двадцать тонн баксов, что посулила братва за доставку его до Кослана. Хотя, и пропади
