Константин Разин по прозвищу Знахарь знал, что осужден по ложному обвинению и материалы следствия подтасованы. Но знал он и то, что апелляции и просьбы о помиловании никак не повлияют на машину «правосудия»: он все равно будет отбывать срок. И тогда Знахарь решился на отважный шаг: побег. Перед ним – четыреста верст тайги, за его спиной – погоня. Спастись невозможно. Но спастись необходимо.
Авторы: Седов Б. К.
она пропадом, эта проклятая зелень. Век бы ее не видеть, лишь бы выкарабкался Костоправ… Однако сам он не выкарабкается. Для этого надо что-нибудь делать».
Что будет делать, Комяк точно не знал, но один вариант все же держал в подсознании. Это было единственным, чем он еще мог попытаться помочь Костоправу, и хотя этот шаг сулил мало надежды на успех, но выбора не было. Приходилось хвататься и за эту соломинку…
И ближе к вечеру Комяк принялся собираться в путь. Впрочем, что ему собираться – самоеду, привычному к парме? Бросить в мешок банку тушенки, несколько сухарей, кружку, коробочку с солью, пачку патронов, повесить на плечо «Тигр», и вперед. На все сборы не больше пяти минут. И эти сборы беспокоили проводника меньше всего.
Волновало другое: как тут Костоправ без него проведет почти целые сутки? Обоссытся, вспотеет, будет лежать весь мокрый. Яма остынет, и он замерзнет, заболеет еще сильнее, хотя куда уж сильнее. А вдруг очнется и зашугается, что его бросили? И куда-нибудь поползет, теряя драгоценные последние силы? Или, даже не приходя в себя, просто в обычном бреду его куда-нибудь понесет? А если припрется медведь? Сытый, он даже и не подумает нападать на Косту, чтобы подкрепиться свежим мяском, но из чисто медвежьего озорства и любопытства может от души повалять по песку, даже затащить в реку странный сверток с живым, но бесчувственным человеком. А если вдруг росомаха? Это уже страшнее…
И все-таки выбора не было. И приходилось оставлять больного братана одного. И спешить, как только возможно. Но для начала…
…В первой яме Комяк опять распалил костер, и пока тот прогорал, прожаривая песок под собой, сумел переодеть бесчувственного мокрого Костоправа в сухое, еще раз натер его спиртом. Потом выгреб из ямы угли, тщательно застелил ее дно свежим лапником и перетащил в нее своего пациента. И тут с радостью обнаружил, что тот вроде приходит в себя.
– Коста! Коста, братан! Братуха, слышишь меня?
Костоправ попытался что-то ответить, но с сухих растрескавшихся губ слетел лишь чуть слышный неразборчивый стон. Комяк уткнул в плотно сжатые зубы банку с остатками сока, и Коста сумел выцедить несколько глотков алага. Остальной сок стек по его заросшему густой черной щетиной подбородку.
– Вот и ништяк. Вот и молодчик, братан, – наигранно бодро пропел Комяк. – Вот и пошел на поправку. Я тебе в баночку еще водички налью и тута рядом поставлю. А сам сбегаю быром в одно местечко. Здесь рядом, верстах в сорока сикт
есть староверческий. За помощью к ним, значит. Договориться, чтобы к себе определили, пока не поправишься. Ты не менжуйся, эти тебя мусорам не сдадут. Им западло. Нетоверы,
скрытники. Они и власти не признают. А подлечат, это точняк. А то мы сами, глядишь, и не справимся…
В этот момент Комяк заметил, что говорит в пустоту. Костоправ опять впал в забытье. Самоед выругался, смочил водой из банки лицо своего пациента и потратил несколько минут на то, чтобы распаковать палатку и прикрыть ею яму. Набросал сверху лапника. Насколько это было возможно, забросал первую яму песком и разочарованно вздохнул: «Бесполезняк. Если с вертолета заметят этот развал на берегу, он сразу же привлечет внимание. И кранты братану».
Все пожитки самоед загодя укрыл в лесу, там же повесил на ветку дробовик Костоправа и ножны с его «Ка-Баром». «От греха пусть лежит без оружия, – решил он. – А то пригрезится, что его бросили, и неизвестно, что в бреду с собой сотворит. А в памяти даже не сможет спустить курок, если чего. Нет, не надо ему ни ножа, ни ружья».
Перед уходом Комяк еще раз проверил, не сбился ли под больным лапник, поплотнее подоткнул края палатки, вздохнул, сокрушенно покачал головой при виде прерывисто и быстро дышавшего Костоправа и решительно пошагал от речки в глубь тайги.
До сикта спасовцев по его прикидкам было не менее полусотни верст, и он был уверен, что пройдет их часов за двенадцать. А значит, к утру уже будет на месте. Это не вызывало у него никаких сомнений. А вот дальше… Как его примут эти лесные отшельники, плотно отгородившиеся от «мира», – не признающие ни денег, ни паспортов, ни какой-либо власти?..
Всю жизнь, если не считать тех пятнадцати лет, пока чалился по мокрой статье на строгих режимах на Мезене и в Микуне, Тихон прожил в старинном русском селе Усть-Цильма, где разве что один из десяти дворов не был старообрядческим. Еще в начале XVIII века на месте села находился известный среди староверов Великопоженский монастырь, сожженный впоследствии царскими войсками. Лет десять назад на том месте, где стоял скит, в память мучеников-монахов, погибших во время гари, был срублен
