Константин Разин по прозвищу Знахарь знал, что осужден по ложному обвинению и материалы следствия подтасованы. Но знал он и то, что апелляции и просьбы о помиловании никак не повлияют на машину «правосудия»: он все равно будет отбывать срок. И тогда Знахарь решился на отважный шаг: побег. Перед ним – четыреста верст тайги, за его спиной – погоня. Спастись невозможно. Но спастись необходимо.
Авторы: Седов Б. К.
километрах – от своей зоны. Там, недалеко от богатого уткой болота, в непроходимой глуши сузема соорудили большой шалаш и решили выждать в нем время, пока мусора немного не угомонятся и не свернут операцию по их розыску. А это по предположению Косяка должно было произойти не раньше, чем через месяц. Потом было решено уходить на восток, ближе к Ижме, а вдоль нее пробираться на Магистраль. Что будет дальше, когда дойдут до Ухты, никто и не представлял, но все были уверены в том, что что-нибудь, да придумается.
Правда, для столь дальнего перехода – до Магистрали, даже если брать по прямой, было не меньше двухсот километров – требовался запас продовольствия, а еще лучше, нормальное оружие (а не старый тяжелый «Бюксфлинт») и заряды, которые уже подходили к концу. И вот судьба опять подогнала фарт – четверых лохов (а может, вовсе и не лохов?) с двумя великолепными ружьями, запасом шамовки и даже с молодой девкой. Все удовольствия в одном флаконе, как говорится. И надо лишь чуть-чуть расстараться, чтобы забрать их себе.
И, главное, девку!
Или главное все же оружие?..
До края болота мы добрались менее чем за час и наконец-то выбрались на твердую почву. И хотя это был мрачный еловый сузем, заваленный трухлявыми стволами и буреломом, но после затяжной поездки по глубокому мшанику и через густые заросли осоки, эта чащоба показалась мне ничем не хуже чистого и светлого бора.
– Еще болота будут? – поинтересовался я у Комяка, пуская свою Лошадку голова к голове с его Орликом.
– Теперь уж не скоро. Щас парма вверх начнет подыматься. Тиманский кряж впереди. А там всё боры корабельные.
– А до ракетчиков далеко? Самоед ткнул рукой влево, на юг:
– Вон тама они. Верстах в полусотне, – и, отпустив поводья, принялся доставать папиросу. Трофим тут же поспешил отстать подальше от нас, подальше от табачного духу. – Вот ведь лешак озабоченный, – ухмыльнулся Комяк, обернувшись и проводив спасовца насмешливым взглядом. И тут же обнаружил почти незаметную узенькую звериную тропку, направил коня по ней. – Ща мы по ней, как по проспекту. Как по першпективе по Невской.
– Бывал, что ли, на ней? – Я привстал в стременах от удивления.
– А ты что, думаешь, ведмедь я таежный, никуда из пармы не выезжал? И в Питере был, и в Москве, и в Сочах погульбанил. Вот только за бугор скатать пока Господь не сподобил. Дык ниче. Какие мои года? Все успеется, все срастется. Получу вот двадцать тонн от братвы, справлю чистую ксиву, и вперед. Сперва в Таиланд. Там, говорят, шлюхи классные. Потом по Европам. Повышать, так сказать, общеобразовательный эстетический уровень. Ну а после… – Комяк вдруг прервался на полуслове и как-то смешно подскочил в седле.
И в этот же миг до меня донесся глухой хлопок выстрела.
У Косяка тряслись руки. То ли от жадности. То ли от возбуждения в предвкушении предстоящего хипежа. То ли от страха…
Пока трое мужиков и баба, ведя лошадей в поводу, медленно продвигались через болото к ельнику, четверо урок, передавая друг другу ЛОМО, успели во всех подробностях разглядеть и оценить богатую добычу, которая нынче должна достаться им, если набег увенчается успехом.
Во-первых, молодая аппетитная девка. Во-вторых, два шикарных ружья, притороченных к седлам. В-третьих, небольшой армейский, судя по камуфляжной окраске, бинокль, болтающийся на груди косоглазого. Наконец, на спине долговязого вороного мерина закреплены две переметные сумки или два рюкзака, связанных вместе. И конечно, наполненные всевозможным добром. Остается лишь сделать пару прицельных выстрелов из засады и без помех забрать добычу себе. Все вроде бы полный верняк. Но…
…Смутные опасения у Косяка вызывала экипировка двоих мужиков, которые двигались следом за бабой и невысоким коренастым человеком со светлой окладистой бородой.
Со светлобородым и бабой все было ясно: спасовцы-скрытники. Только эти ублюдки одеваются в парму, как последние чмошники.
У мужика длинный, до пят, балахон, похожий на рясу, сверху оленья безрукавка шерстью наружу, на голове какая-то пидарка из валяной шерсти, к которой приделана самодельная кукля,
плетенная из конского волоса. За плечом дряхлое ружьецо – такое, что, кажись, только притронься к нему неосторожно, так оно и рассыпется. Нет, этот монах никаких опасений не вызывал, никакого интереса не представлял. Будь он один, так спокойно бы проехал дальше.
На бабе была ненецкая малица, какие-то чмошные бурые штаны и – вот дурища-то! – лапти и онучи. Лапти! Это в парму-то! По болотам, по суземам, по буреломам… Голова плотно обвязана
