Типичная ситуация в попаданской жизни. Выдернули девушку с родной кухни, бросили на какой-то полянке в чужом мире и смылись по делам. Крутись, Ксюша, как хочешь, приспосабливайся, заводи друзей: сильф, вор, палач, опальный поэт… Кандидаты один другого обаятельнее!
Авторы: Фирсанова Юлия Алексеевна
мы въехали в ворота, оказались на небольшом рынке, где продавались всякая мелочь и съестное – либо фруктыовощи, либо готовящиеся прямо при нас горячие блюда.
Ну ничего не могу с собой поделать, я дитя современного города, обожаю есть на ходу, причем не чтонибудь диетически правильное, а, как всегда ворчала моя строгая бабушка, гадость вроде пирожков, шаурмы, хычинов и прочей мерзкой, отвратительной, ужасно вредной, жирной, но такой вкусной еды. Вкусной еще более оттого, что она неодобряема. Всегда любила делать не так, как положено, а как хочется. Когда в кошельке завелась собственная мелочь «на булавки», появляясь на рынке, непременно покупала себе вредный жареный продукт, правда, того, что вчера еще могло мяукать, старалась избегать.
Ароматы съестного, немножко похожие на запахи моего рынка, уловила первыми. Вторым, вернее, второй, что я заметила, стоило отъехать подальше и достигнуть зоны, недоступной зорким глазам стражников, стала стайка ребятни, кинувшейся к нашим лошадям. Шустрые худые мальки в невообразимой рванине окружили нас галдящей толпой, вероятно, решили: раз я лицо женского пола, значит, обязательно должна растрогаться, глядя в умильно задранные вверх мордашки и протянутые в мольбе грязные ручонки.
Вот тут дети ошиблись! Я терпеть не могу нищих и бомжей. Эти воняющие экскрементами, блевотиной, вечно грязные и пьяные создания вызывают у меня гадливое отвращение. Что же касается категории относительно чистых людей разного возраста, стоящих в людных местах с протянутой рукой, поначалу я им даже сочувствовала и бросала мелочь, бросала до тех пор, пока не увидела одну очень знакомую, такую невинноголодную бабулечку, прикупающую в супермаркете красную икру и севрюжку.
С тех пор как отрезало. Я перестала верить в сказки об умирающих с голоду посреди большого города людях, а в то, что не наше дело, на что будут тратиться наши деньги, не верила никогда, я не настолько религиозна, чтобы считать, будто подача милостыни – в любом случае есть благо для души дающего. Если дадено с единственной целью – искупить собственные грехи, обелиться перед Всевышним – это наглая взятка Богу и вредная ложь самому себе. Я – горжусь! – изобрела прекрасный способ борьбы с попрошайками. Нет, я не отворачивалась от протянутой руки и не крыла вымогателей матом, поступала куда проще и хитрее. Вот и сейчас, пока Лакс пытался отогнать малышню, твердо ответила детишкам, голосящим на разные лады: «Магева, подай на хлебушек!»
– Денег не дам, но если кто голоден, пошли, накормлю, – и направила Дэлькора к объемистой пожилой тетушке с несколькими корзинками круглых хлебов. Аромат свежей выпечки даже на мой, еще не раздразненный голодом нюх, был весьма хорош, как из приличной булочной.
Сообразив, что я настроена серьезно, часть детей и подростков, примерно треть (в основном те, что постарше) отсеялась и вернулась к местам на площади ловить на жалость лохов. Остальные продолжали толпиться вокруг заинтересованно вертящего головой эльфийского жеребца, впервые оказавшегося в человеческом городе.
– Почем хлеб, матушка? – нагнувшись ближе к торговке, воспроизвела услышанное краем уха обращение.
– Медяшку, почтенная магева, – откликнулась женщина, пристально следя за оравой детей, но не решаясь отогнать пришедших по моему приглашению.
– Сколько медяшек в бронзовке? – спросила вора.
– Двенадцать, – машинально ответил тот.
В бронзовках я разбираться уже научилась, поэтому сунула руку в карман и извлекла две монетки, третью часть из всего запаса, оставшегося у меня.
– Давай на все! – сделала заказ пышнотелой, как хлеба, булочнице, отдала деньги авансом и попросила Лакса: – Поможешь?
Уяснив, что я затеяла, вор деловито кивнул и соскочил с коня. Заработал импровизированный конвейер. Мой рыжий спутник своим поясным ножом пластал караваи и вручал части ребятишкам. Те поначалу с робостью, а потом все более проворно тянули руки к хлебу, хватали, откусывали огромными кусками и жадно жевали.
Надо же, и впрямь голодные! Ну что я удивляюсь? В этих краях уровень жизни куда ниже, чем в моей стране. Впрочем, гдето в слаборазвитой Африке таких дистрофиков тоже хоть отбавляй, а иначе не вещали бы статистики с неизменным трагизмом про смертность от голода.
Румяных караваев с лихвой хватило всем страждущим. С набитыми ртами, прижимая к груди хлеб про запас, ребятишки пытались вежливо благодарить меня за еду, но то и дело сбивались на местный аналог фени. Мне стало немножко неловко от своих подозрений по поводу малолетних попрошаек. Настолько неловко, что, вытащив еще три монетки, я протянула их женщине и попросила, стараясь говорить сердечно и в то же время строго:
– Я
