Даже если твой мир сливается с чужой вселенной, где в ходу магия, если становится ее частью — тоже как-то можно приспособиться к обстоятельствам. А еще лучше — попытаться что-то выгадать в свою пользу, стать могущественным или хотя бы просто сильным магом.
Авторы: Коваль Ярослав
недоумение в глазах сопровождающих. Наверное, у монильцев этот жест значил чтото другое, чем у нас. Ничего удивительного. – Ну что, старушка, чувствуешь чтонибудь?
– Судя по интонации, ты надо мной насмехаешься? – придав голосу самую большую ядовитость, какую только могла, осведомилась айн.
– Нет. Я фамильярничаю.
– Аа… Ну, тебе можно.
Я отлично чувствовал в воздухе чтото постороннее, ярко выраженное. Неприятное. Давящее… Ха! Чтото! Это она, родимая, магия, которая в любой момент может грохнуть. Энергия, если быть точнее.
– Если быть ещё точнее, то отдельные составляющие демонической энергии, вступившие в реакцию с составляющими местной естественной энергетики, – подсказала айн. – Знаешь, а мне очень понравилось, как ты говорил с этим куриалом. Очнулся наконецто! Приложил!
– Тебе нравится, когда я начинаю хамить?
– Да ты впервые заговорил с человеком прямо, без этих ваших реверансов и экивоков! Да как бы ни отнеслись к твоей манере изъясняться – главное, чтоб не посчитали этим… как это повашему… лошарой!
– Кхм…
– В таком деле добиться хотя бы минимального уважения – самое главное, самое жизненное. Ты ведь заставил куриала дать обязательство. Раньше это называлось жезлоположением. Куриал как бы ручался своим статусом, своей властью в том, что обещанное будет исполнено. Там уж сделает или нет в действительности – но хотя бы попытается. Честно.
– Не понимаю. Если б ещё обещание было дано, скажем, в присутствии всей курии или хотя бы её части, официозно, и одобрено – тогда понятно. Тогда это чтото гарантирует. А такто? Ну, клятва, ну, в присутствии пары спутников. Что они – своего будут топить в случае чего, что ли? Ради чужого? Ерунда.
– Смогут, если захотят. Важно, что у них появилась такая возможность. И не ради чужого, а ради своих интересов. А вообще мужик отчасти и свою шкуру спасает. Если бы он ограничился простой частной договорённостью с тобой, то его сговор с кейтахом можно было бы представить как угодно. Как предательство, как преступление – сам посуди, какое это оружие в руках его врагов! Однако после жезлоположения, пусть и не торжественного, поступки куриала полюбому представляются как некое государственное действие. Оно может быть верным, может быть ошибочным, но не частным.
– А ему это выгодно?
– Хм… А у вас не существует принципов неприкосновенности высших государственных чинов?
– Есть такое, почему же.
– Да, вижу. Но у вас она, как я замечаю, полная. Неразумно. Слишком широкое поле для злоупотреблений. А в Мониле высшая чиновничья неприкосновенность от века связана с исполнением основных обязанностей. Докажи, что осуществлял действие в рамках служебного долга, и по реальной оценке риск был оправдан, но не повезло – тогда отмажешься. А у этого куриала – ещё и хорошие, авторитетные свидетели. И ситуация для Мониля безвыходная. Подобный расклад спишет что угодно.
– Но строго в рамках служебного долга.
– Угу… Внимательней под ноги смотри.
– Какая заботливая! – Я с маху перескочил через глубокую расщелину в дорожном бетоне, который на самом деле бетоном не был.
– Меня устраивают оба варианта – и если ты преуспеешь и займёшь высокое положение в Мониле, и если не сладишь, ошмётками энергий провалишься в демонический мир, и я вернусь в руки к комунибудь из властных демонов. Но для этого надо довести тебя до зева в целости и сохранности.
– Сука.
– Симпатия вполне взаимная. Хочешь, расскажу, что бы я с удовольствием сделала с тобой, если б вдруг обрела свободу воли, тело и свою прежнюю власть?
– Я тебе тоже много что могу рассказать. Но не время, товарищ, чужая родина в опасности. Сосредоточься, дрянь такая. У тебя куча работы.
Она хохотала так самодовольно, будто всётаки отыскала верный способ подчинить меня себе. Но я ощущал растерянность моей спутницы, такую яркую и безупречноясную, будто держал её, овеществлённую, на ладони. Сейчас как никогда она напоминала мне обычную человеческую девчонку, поссорившуюся с любимым и не знающую, что делать с бешено сражающимися в её душе гордостью и страстью. Её жалко, очень хочется прижать, приголубить, успокоить. Её попытки держать лицо никого не могут обмануть. Плохо бедняжке, душа держится из последних сил. Что же с тобой, моя злоязычная демоница? Что за страх гложет тебя?
Смех оборвался так же резко, как зазвучал. Айн угрюмо замолчала, замкнулась в себе, и я потерял прежнее отчётливое ощущение её растерянности. Но и так сойдёт. И мне хорошо – жалость освободила меня от вспыхнувшей было ненависти. А на последнюю сейчас нет времени, слишком уж много внимания она отбирает.
Мне нужно было пройти добрый километр длинной аллеей меж заводских
