Садовник

говоришь…
На Садовой? — в воздухе повисла многозначительная пауза.
Эд поднял глаза, не понимая, почему тот так на него смотрит — как будто долго ловил на чем-то (на вранье?) и вот наконец поймал. Толстяк чуть наклонился и произнес, чеканя каждое слово ему прямо в лицо:
— На Садовой уже лет двадцать как никто не живет! — и выпрямился, оценивая реакцию.
Но Эд продолжал сидеть в той же позе, окаменев от неожиданности (этот мент, что, правда думает так дешево его развести…?).
После короткой паузы, не принесшей ожидаемого, мужчина опять принялся ходить взад-вперед, изредка поглядывая в его сторону.
— Видишь ли, у моих родителей дача была на Садовой. И я мальчишкой там весь район оббегал, можно сказать, вырос там… Так что точно знаю: всех расселили. Хотели сносить. Но у нас… как обычно, — его рука очертила плавную окружность, которая должна была что-то объяснить. Но не объяснила.
Эд растерянно тряхнул головой. Что за бред?…
А «начальник» снова опустился за стол напротив. Просмотрел бумаги. Сложил их аккуратной стопкой и уставился на Эда — уже почти сочувственно.
— Мой тебе совет, Эдуард Савин, — не пей больше. В смысле — вообще никогда. Добром это не кончится. И, кстати, сходи к профильному врачу. Я оформлять не буду — вижу, тебе и так хватает…
Помолчал. И, поскольку в ответ не последовало ни звука, с усталым вздохом обратился к несчастному еще раз:
— Пообещай, что прямо отсюда пойдешь в больницу.
Он заглянул Эду в глаза, полный того же (притворного) понимания и заботы. Однако в последний момент левое веко дернулось.
И Эд понял: все это —
вранье! Бездарная попытка запутать его окончательно!…Однако, если даже здесь заговор, что дальше?…
Мужчина потер глаз-предатель, сцепил пальцы в замок и вновь пристально посмотрел на него.
— Сам доберешься?
Эд кивнул, стараясь ничем не выдать охватившего его волнения — ему внезапно стало ясно,
куда нужно идти. Ну конечно!
Во всем мире оставалось лишь одно такое место.

По влажному, отливающему свинцом асфальту проносились машины. В предвечернем смоге их плотный поток сиял фарами и, жизнерадостно просвистывая мимо — туда, где тепло и уют ожидают достойных, лишь подчеркивал своей суетой пустоту тротуаров. Обдавал шумом, гарью и безысходностью одинокую фигуру, бредущую вдоль дороги…
Тепло сдуло с земли без остатка — тяжелые тучи, хлесткие капли-предвестники и ветер — леденящий, пробирающий до костей. Под его безжалостной плетью, раз за разом обрушивающей на город свой сокрушительный удар, дрожали деревья, под его натиском стонали провода, а последние птицы срывались в дальний путь…
Вот и все! Будто и не было лета. Буйство оттенков выцвело до серого, обнажив мертвые камни домов и осиротевшие клумбы, вновь заплывшие мусором. Травы-шелка, листья — от игольчатых до опахал-лопухов, лепестки (сама жизнь!) растворились в унылом осеннем тумане, исчезли из этого мира, будто и не было…
Будто не было золотого водопада волос и кружащего голову цветочного запаха… И невозможного терпкого счастья…
Не слыша холода — с грудью нараспашку, Эд шел, пошатываясь, запинаясь о камни. Иногда падал и поднимался вновь, чтобы опять и опять переставлять ноги в сбитых ботинках — монотонно, без всякого представления о времени…
Уже давно остались позади глянцевые витрины и такие же люди. Поблескивая чистой обувью, они огибали его издалека, гадливо кривясь под элегантными зонтами и избегая пересекаться с подобным попутчиком не то что взглядом — даже мыслью.
Но движения Эда, равнодушного и отстраненного, были все так же неловки, а полы неряшливой куртки все так же вились за спиной.
И лишь воспаленный взгляд цепко держался за цель — растущую, нависающую, приближающуюся…
Когда он преодолел длинный дугообразный поворот, последнее препятствие в виде какого-то еле живого завода отодвинулось, полностью открывая недостроенные многоэтажные дома со старым дачным районом у ног…
И Эд понял: его путь окончен.

Он был на Садовой. Но не узнавал ее.
По колено в прелых листьях брел, оглядываясь и беспредельно удивляясь: ведь раньше их убирали, разве нет? Он же видел своими глазами не раз (и год назад — в бинокль, и… кажется… недавно), как соседи сгребали огромные кучи, как вертикальной струйкой курился дым в сумраке осенних вечеров и прикрывал сады седым туманом… Что ж теперь? Слишком холодно?…
Может, и собаки не лают поэтому? Нигде ни души. Днем же всегда доносились, пусть и едва различимые, но какие-то звуки присутствия жизни — разговоры, музыка, смех, плач младенцев…
Сейчас на Садовой царила глубокая,