Садовник

нет, иначе мы бы вас задержали.
«Опять царское «мы»!… — Ярость, еще не отгоревшая свое, нашла новую мишень и помогла Эду справиться с противной слабостью. — Это что же — забава у него такая? Дать погулять-расслабиться, а потом хрясь! — за решетку!»
Куцый заерзал, придвигаясь ближе, и на Эда пахнуло едва уловимой душной сладостью… Запах совершенно не вязался с грузной фигурой следователя, но был смутно знаком.
«Сигары?» — предположил Эд.
— Просто интересно, почему это свидетель по делу об убийстве
ничего не помнит … а после разговора с нами сразу начинает улаживать дела и собираться бог знает куда…
Голос следователя был приторно-ласков. Но Эда снова обливал холодный пот — он же ни с кем не делился, куда именно едет! Как этот пронырливый мент смог узнать, что поездка — дальняя? Или это просто удачная догадка?…
Неожиданно Эд понял, что сигареты в его пальцах больше нет.
Она оказалась у Куцего. Тот глубоко затянулся и почти сразу же зашелся в кашле.
«Значит, не сигары», — промелькнула рассеянная мысль.
— Никогда не мог понять… кха-кха-кха… как вы курите эту… кха… мерзость…
Из его гадливо скривленного рта рывками выплескивался сизый дым. Следователь сгибался едва не пополам, чтобы вдохнуть хоть каплю чистого воздуха. Великий и вальяжный, он вмиг растерял всю свою внушительность, став тем, кем и был на самом деле, — немощным толстым стариком, который притащился на вокзал прояснить подозрительное поведение своего поднадзорного.
«Что, впрочем, не помешает ему увести меня отсюда в браслетах…» — признал Эд.
Мужчина наконец прекратил кашлять и вытер слезящиеся глаза.
— Ну так что? Куда едете?
Эд назвал город. Следователь закивал, торопливо, чуть ли не с удовольствием.
— Хороший город. Вам там понравится, — и заглянул Эду в глаза.
А Эд вдруг вспомнил себя беспомощно сидящим на кромке тротуара… И берег пруда, куда ему так отчаянно хотелось попасть… И
ее запах, когда
она промчалась мимо, не замечая своей затаившейся судьбы…
— Чертовы птицы! Вечно мешают! — раздраженный возглас следователя вывел Эда из странного полузабытья.
Прямо на скамейке рядом с Куцым топтался упитанный вокзальный голубь, громко бормоча о своей любви ко всему миру в общем и к забытым кем-то сладким крошкам в частности. То ли от природной наглости, то ли от голода, но он ни капли не испугался крика и продолжал мирно кормиться.
Эд смотрел на него. И не мог отвести глаз. Думать самостоятельно не получалось… Все вокруг было непрочно и зыбко…
Вдруг неподалеку громко загнусавили: «Вниманию отъезжающих! Поезд номер двадцать три прибывает на…»
Эд затряс головой.
Поезд и правда прибывал.
Неужели двадцать минут уже пролетели?… Придерживаясь для верности за спинку скамейки, он поднялся. Вспомнил о сумке. Взял ее. Опустил на место.
— Ну я пошел… — произнес неуверенно.
В гуле, заполнявшем перрон, Эд и сам едва слышал свой голос, но следователь его понял.
— Иди-иди, а если что-то вспомнишь… или вообще — поговорить со мной захочется… ты звони, — и он ткнул в слабые руки Эда мятую визитку.
«Захочется… С какой стати? И когда это мы перешли на «ты»?»
Происходящее смутно тяготило Эда. Но рука сама потянулась и взяла визитку, неожиданно теплую — почти горячую — на леденящем ветру. И положила в карман.
Он опять ощутил неотвратимость осени и своего отъезда. И решил не обращать внимания на этого чудака, который, похоже, и не думал его задерживать.
— Всего хорошего, — Эд подхватил сумку и двинулся от одиноко сидящего на скамейке следователя, с каждым вдохом больше приходя в себя.
— До встречи, — донеслось ему в спину.
Эд встряхнулся окончательно.
«Какое, на фиг, «до встречи»?!.
Прощай , гад!» — Он зло сплюнул и поспешил присоединиться к суете встречающих-провожающих.

Саму посадку он почти не запомнил и более-менее расслабился, только войдя в купе. Сразу закрылся черными стеклами очков и достал плеер, приготовившись не замечать попутчиков.
Но в этот раз было не так страшно — снова мамочка, но молодая и довольно симпатичная. С миленькой русоволосой дочкой. Правда, девочка тут же испугалась Эда и начала жаться в угол полки, едва не плача…
«И правильно — не такой уж я хороший дядя», — подумал он и мрачно усмехнулся, чем еще больше напугал малышку.
Наконец мама успокоила ее, и, прикрывшись ладошкой от Эда, девочка стала смотреть в окно — как и все дети во всех поездах мира. Ее губы двигались совершенно беззвучно, и Эду казалось, что она поет под его любимую музыку — забавно, не в такт…
Когда же в наушниках