Садовник

столь странной просьбы не посмел и, избегая встречаться взглядом со своим пугающим, но ценным сотрудником, взялся за телефон…
Через двадцать минут Эд с облегчением вышел из офиса — ближайшие три дня дадут ему пусть временную, иллюзорную, но свободу от истязающей удавки мыслей и квартиры, где лежит холодное тело чужой женщины… и, кстати, его паспорт.
Эда всего передернуло при мысли, что придется вернуться за ним. Но особого выбора не было — на вокзале уже томился билет, заказанный на имя Савина Эдуарда Станиславовича, и поезд, готовый помочь ему в бегстве. Да и (всплыла запоздалая мысль) возвращаться сюда ведь все равно не стоило…
Он шел так медленно, как только мог.
День вальяжно перевалил за половину, и улицы заполнились визгливыми школьниками, студентами и бомжами, греющимися впрок под последними по-настоящему теплыми лучами. Стайки детей и собак окружали его, пересмеиваясь и перерыкиваясь.
А Эд еле тащил ноги и злился все больше — ему казалось, что каждый облезлый пес в городе знает о его мерзкой тайне. Что веселые юнцы потешаются именно над ним и его бегством. Что сам ехидный глаз солнца сегодня направлен только на него!… Щерящие зубы билборды с двусмысленными слоганами и даже форма навеса над незнакомым кафе — все имело тайный подтекст, потому что сам мир поставил цель: довести Эда до ручки!
На перекрестке пришлось долго ждать, пока светофор прекратит издевательски подмигивать красным (намекает, сволочь?). И вдруг рядом звонкий голос заявил:
— Тут он ее как трахнет по голове, а она бац — и все! — трое малышей младшего школьного возраста залились радостным смехом.
У Эда потемнело в глазах. Он сделал над собой усилие, пытаясь удержать взгляд на светофоре, а один из компании сейчас же надул огромный розовый пузырь и смачно им лопнул. Эду показалось, это лопнуло что-то в его голове. Мальчишки снова заржали, и рассказчик с насмешкой заключил
— А он и не понял, представляешь?
На мгновение (всего на одно мгновение!) Эд утратил ориентацию в пространстве. Мостовая качнулась где-то опасно близко…
— Дяденька, дяденька, отпустите меня! — малолетний любитель ужастиков болтал ногами в воздухе с выпученными глазами, изо всех своих небольших силенок вцепившись в руки, держащие его за воротник.
Эду потребовалось время, чтобы осознать,
чьи руки держат малыша. Его товарищи кричали, а взрослые вокруг замедляли шаг. Кто-то уже показывал пальцем в его сторону… Эд оказался на волоске от крайне неприятной и небезопасной истории (ему что, и без того их недостает?!)…
Он поспешно отпустил мальчишку, пригладил вздыбленную курточку жалкими движениями застигнутого педофила, невнятно извинился и рванул через дорогу, едва не попав под колеса.
Однако у спасения от суда Линча была и другая сторона — этот последний истеричный рывок приблизил его вплотную к дому…

Руки тряслись, и от этого ключ все время соскальзывал мимо скважины. В поисках опоры Эд ухватился за ручку… и дверь отворилась.
Несколько страшных бесконечных секунд он смотрел на полосу света в своей прихожей, пока не понял, что утром просто забыл закрыть дверь. Ужаснувшись собственной безалаберности и тому,
что могла обнаружить в квартире любопытная соседка (а возможно, обнаружила, и внутри его уже ждут), он сцепил зубы и заставил себя переступить порог.
Ненавистное солнце слепило, не позволяя увидеть ничего дальше прихожей. И еще почему-то было холодно и сильно накурено.
Осторожно, почти не дыша, Эд вошел в спальню.
Кровать напоминала разрушенное гнездо и на первый взгляд казалась пустой (а может, ему просто не хотелось видеть в ней хрупкое неподвижное тело?)
Но вот угол зрения сместился, и Эд понял, что не ошибся — труп исчез. Кто же мог?…
На его глаза легли холодные пальцы.
Сердце врезало по диафрагме и неподвижно застыло. А потом понеслось болезненным галопом, взбрыкивая и пинаясь, испытывая на прочность вены… От ужаса дыхание застряло где-то в горле.
Пальцы вздрогнули и сильнее вжались в глазницы Эда.
Его пронзила невыносимая потребность закричать и сбросить этот жуткий груз! Но он не мог… не мог себя заставить коснуться ледяной кожи!
Вдруг пальцы чуть разошлись, открывая Эду отражение — он сам, его разоренная кровать, повторенная дважды в зеркале, и стоящая сзади, лучащаяся улыбкой, живая и… такая лишняя в его доме…
— Нат… — язык отказывался произнести ее имя.
— А-при-вет! — девушка одним прыжком очутилась перед Эдом.
В безжалостно-ярком свете простые черты этого лица еще раз больно резанули глаз… Нет, как он только мог подумать?! Слепому же ясно!
А Натали тем временем