Садовник

его глаза то и дело находили карлика в углу стойки… Но время шло, а скелет так и не двигался с места. Естественно.
Зал постепенно наполнялся. Среди входивших Эд не узнавал ни одного лица, и даже женщины были другие.
Цвета и запахи (смесь из духов и сигарет), резкие выкрики, каркающий смех, мельтешение фигур, хлопки забиваемых шаров, шаги вокруг — все вдруг смешалось в раздражающую какофонию.
Эд смотрел на этот ад и не мог понять, каким диким порывом его сюда забросило! Тем более — сегодня.
Он пил все больше. И все больше злился. На себя самого — за то, что так бездарно губит этот вечер. На дурацкий сон — за то, что притащил его в клуб. На свою судьбу, в которой нет ни капли смысла. Или жалости. В конце концов, на бармена, который подает недостаточно горячее молоко…
Злость и глухое отчаяние сплавились воедино. И, подстегиваемый чудовищной дозой алкоголя, Эд пустился гулять по залу.
Он ни с кем не заговаривал, но ему уступали дорогу с явной опаской.
И это реально бесило! Ведь окружающие насмехались над ним за спиной. Перешептывались, плели козни. И все без исключения были редкостными сволочами!
Эд обернулся и внимательно (чтобы не пропустить ни единой гнусной ухмылки) осмотрел зал, и тут его локоть ткнулся во что-то твердое.
Рядом с ним на барной стойке стояла шарманка, а скелет, печально поникнув головой, прикорнул на краю.
Некоторое время Эд не сводил с него глаз, уверенный, что и он в сговоре с остальными… Но нет, шарманщик единственный в этом зале понимал, каково сейчас Эду, и сочувствовал.
Эд с благодарностью пожал его костлявые пальцы. При этом ручка шарманки, которую держал карлик, мелодично звякнула, напомнив, что Эд так и не услышал ее игры.
Он решительно взялся за ручку и провернул на пол-оборота. Из недр шарманки посыпался хриплый стук. И все.
Бесчисленные взгляды сверлили спину. Вмиг Эд отчетливо осознал: если он немедленно не заставит эту престарелую суку сыграть, за его спиной грянет хохот. И тогда придется драться. Долго и отчаянно! Пока невыносимо не заболят выбитые костяшки на руках! Пока не подкосятся колени!…
И он рванул ручку изо всех сил.
Шарманка затряслась в предсмертной судороге, захрипела, выплевывая вековую пыль…
А потом из темных щелей дохнуло жаром, как из печки. Эд отпрянул и зажмурился, не желая сдаваться — крепче сжимая пальцы на горячем металле. Чувствуя, как в этом жаре выгорает весь сегодняшний хмель до конца. Понимая, что коснулся чего-то запредельного…
И тогда в темноте сквозь галдеж клуба прорезалась музыка.
Почти неразличимая вначале, она набирала силу с каждым поворотом ручки, бередила душу, подхватывала тонкие нити бытия, сплетая заново единственно верную картину… Подталкивая ступить за черту.
Было страшно узнать ее. И невозможно — не узнать.
Прямо в терпкое вино мелодии все тот же голос вливал слова:

Если можешь, беги, рассекая круги,
Только чувствуй себя обреченной…
Стоит солнцу взойти — вот и я,
Стану вмиг фиолетово-черным…

Эд остановил ручку.
Музыка смолкла через два-три такта — так брошенная ребенком заведенная игрушка еще пытается завершить свой последний оборот.
В воцарившейся нереальной тишине затрепетал нежными рыжеватыми отблесками женский смех.
Ее смех.
— Ну вот… И я вся промокла…
Железная ручка, невыносимо горячая, почти раскаленная, оставалась в его руке. Он держался за нее — последнюю опору и никак не мог себя заставить ее отпустить.
А сердце срывалось!
Он видел краем глаза зеленое сукно столов, за которыми играли, и медный отблеск очков какого-то хмыря, сидящего у портьеры…
И видел блеск ее бокала, в котором черной кровью свернулся горячий шоколад. Видел ее саму!
Опять.
Плавный очерк ноги в высоком ботинке и особый наклон головы. Ее чудесные светлые волосы, не потерявшие блеск даже под дождем. И порывистые руки, жившие своей собственной жизнью: теребившие ножку бокала, вгрызавшиеся в салфетку, гладившие воротник рубашки…
Наконец Эд сумел разлепить пальцы. Медленно и очень осторожно стал пробираться к своему месту, не поднимая глаз. Сел, вцепившись в край стола — почти его ломая. На автомате попытался выпить и едва не расплескал все содержимое стакана — руки жутко тряслись. Кое-как удалось закурить и тогда, прикрытый полупрозрачной занавесью дыма, он решился взглянуть на нее прямо.
Очень коротко. Боясь обжечься. Боясь опять ошибиться и понять, что впереди еще одна беспросветная ночь…
Но узнавание ударило наотмашь!
На сером холсте мира она была
солнцем.
И он глубже надвинул очки, словно она