Садовник

перевел взгляд на девушку и застыл — так она на него смотрела. Проникновенно. Будто намекая на что-то…
Он выпалил:
— Я ждал тебя.
И, наверное, сказал правду.
Что же еще он делал здесь, в этом незнакомом баре? С его мерзкой атмосферой, паршивой музыкой, отвратительным виски и громогласными посетителями.
Девушка кивнула, будто его слова ответили на какой-то непрозвучавший вопрос, оглянулась на бармена и потянулась к Эду через стол. Это кошачье движение было бы очень эротичным — с ее вырезом, не будь оно таким стремительным. Она зашептала ему на ухо, обдавая горячим горьким запахом смутно знакомых цветов:
— Тогда, может, выйдем прогуляться?
И подмигнула.
Он уставился на нее. Потом кивнул — просто потому, что ничего другого не мог сделать. А дальше как во сне — она взяла его за руку и повела. Сама. Через весь зал, ставший вдруг бескрайним. Сквозь ряды потных взглядов… Свиные рыла в салате, липкие плюшевые платья на телесах, мужик в длинном пальто у барной стойки и покачивающаяся на поручне элегантная трость (забудет ведь! точно забудет!)…
Все это вдруг напомнило Эду полубезумный фарс.
И еще почему-то поднялось терпкое чувство вины, но быстро ушло на дно, стоило распахнуться двери в душную ночь.
Было тепло, но, едва они вышли на улицу, девушка попросила куртку, сказав, что ей холодно. Эд с радостью ее отдал (он бы и мороза сейчас не ощутил — так жгло внутри!).
Никто не спешил начинать разговор. Эд даже дышал шепотом. Думал: она сомневается. Боялся: стоит спросить что-то не то, и она испугается собственной смелости.
Они долго брели по опавшим листьям вдоль длинной аллеи, незаметно вливавшейся в парк, и ночь шуршала над головой темным плащом вампира. Эд осторожно поглядывал на свое молчаливое счастье, понимая, что не видел менады притягательнее, не встречал весталки целомудреннее… Ее поступь была легкой, дыхание — неслышным, молчание — священным…
И тогда она сказала:

— Если хочешь, можем поехать к тебе, но это дороже. Я предпочитаю на природе — тут рядом есть одно местечко. А если не хочешь, то вон в том доме в подъезде бывает тихо… И мне было бы спокойней, если б ты дал деньги вперед. Скажем, двести. Тебя устроит?…
Она говорила быстро — сбиваясь, захлебываясь собственными словами, как горьким питьем…
А на Эда упала стена.
Он вдруг увидел все заново: короткое платье, яркий макияж, красные ногти… И кричащую юность, и заостренные черты лица, и глаза, как в лихорадке, — большие испуганные глаза ребенка…
Он схватил ее за руки. Инстинктивно. Желая то ли удержаться за нее и не упасть самому, то ли удержать ее от чего-то еще, что, будучи сказанным, окончательно разрушит его чудо, уже почти случившееся… Эд сжимал ее руки и смотрел на нежную кожу в локтевых сгибах, покрытую шрамами старых и точками новых уколов, — на грязные руки маленькой наркоманки, предлагавшей себя (впервые? нет? без разницы!) взрослому дяде за деньги, которых как раз хватит на новую дозу…
И чувствовал, как огромная и беспощадная волна поднимается выше, захлестывает его и тащит куда-то вниз. Глубже и глубже…
Если бы он ничего не запомнил! Если бы милостивая память унесла за край сознания все, размытое как в бреду!…
Но случившееся въелось в него навечно. Как собственное имя. Как запах молока. Как цвет ее волос.
Он понял, что все еще держит ее. Но не там и не так. Его руки хотели быть совсем в другом месте. И Эд позволил им скользнуть на горло девушки.
Ее глаза стали просто огромными, но ужаса в них не было (почему? ведь должен быть!). Пальцы сжимались и сжимались. Это могло быть детской игрой или любовной забавой — вот сейчас он отпустит ее, и она будет долго смеяться, растирая затекшее горло, и они наконец поцелуются…
Но время шло, мгновение за мгновением, и ничего не менялось — удавка сжималась, а Эд смотрел, дрожа от натяжения… И боялся порваться…
Вдруг в ее глазах промелькнуло странное выражение (благодарности?)… и они начали наливаться кровью. Больше. Больше! Пока не превратились в багровые выкаченные шары, оплетенные венами (откуда столько крови? и почему в глазах?). Это было до того страшно, что он рухнул с ней на землю, не в силах расцепить судорожно сведенные пальцы. Тело дернулось, как игрушка, у которой кончился завод, и замерло. Запах подсказал — она обмочилась. И не только.
Эд отчаянно рванулся и сумел-таки освободиться от ее горла. Оскальзываясь, он отползал все дальше, пока жухлая трава не заслонила ее. И сразу же почему-то почувствовал острую необходимость увидеть ее опять — убедиться, что весь этот бред не случился в ночном кошмаре. Он привстал. Сквозь частокол сухих колосков в ярком свете луны проступило