Садовник

Ника. А еще — ароматами трав, свежезаваренного кофе и маленьких румяных булочек с корицей.
Она вновь просыпалась ни свет ни заря. Снова регулярно бывала в институте. Снова много рисовала.
Ее волосы опять наполнились светом и лучились, играли, волнуя Эда — доводя его до сладкого нетерпеливого зуда в кончиках пальцев.
— Знаешь, я, сколько помню себя, всегда рисовала, — рассказывала Ника, стремительно заполняя все полотно оттенками зелени. (Эд никогда бы не подумал, что их бывает так много.) — И когда меня спрашивали, кем я хочу стать, отвечала только одно — художницей! Я почему-то была уверена, что художники — особенные люди: они почти не спят, не едят и вообще ничем другим не занимаются — только рисуют все, что захочется. И я так мечтала об этом! Чтобы никто не трогал и чтобы рисовать, — смешно сморщив носик, она просила взглядом быть снисходительней к ее детской мечте. — А в то лето, когда я поступила, у нас тут недалеко — на соседней улице открыли цветочные теплицы. И ты знаешь, я так увлеклась! — ее глаза внезапно полыхнули огнем — ярким и самозабвенным, который тут же перекочевал на картину — россыпью тюльпанов.
«Трудно не заметить», — усмехнулся про себя Эд.
— Похоже на рисование — тоже очень спокойно. Я обожала это место! Мне разрешали приходить туда в любое время, копаться с цветами, рисовать, разговаривать с ними. Хозяйка почти не проверяла — говорила, что у меня дар. Мол, даже лучше, чем у нее самой растут! Врала, наверное, — Ника застенчиво повела плечом, вытирая рубашкой кисточку в рассеянности.
«Вряд ли», — мысленно не согласился Эд.
Исключительность Ники у него никогда не вызывала сомнений.

Ночные песни обрели драматизм — стали хриплыми, надрывными и недобрыми…
Как-то раз после полуночи, возвратившись после очередной бесполезной попытки унять проклятых тварей, Эд сделал последний шаг к кровати и…взвыл громче котов!
Его ступня угодила во что-то острое. Мелькнула мысль: это, должно быть, месть «мышиного» блюдца за то, что он косился на него каждый раз, ложась спать… Но пренебрежительное фырканье и тихий цокот когтей рядом в темноте предлагали иные версии. Одна больнее другой.
Ника подскочила в постели, еще наполовину во сне.
— Свет включи! — прошипел Эд.
— Что…
— Свет!!! — волны боли не позволяли поймать равновесие. Он слепо шарил в поисках опоры, пока Ника искала выключатель, и боялся ступить на пострадавшую ногу. Чуть передвинулся в сторону…и, опять угодив в тот же капкан, растянулся на полу с громогласными проклятиями!
Наконец ночник зажегся. Масляно-желтый свет очертил его на удивление целую ногу, перепуганную Нику с растрепанными волосами и…
Эд не знал, смеяться ему или плакать, так что решил поинтересоваться у Ники:
— Ты тоже это видишь?
— Что? — шепнула она, округлив глаза от страха.
— Ежа!
Ника глянула вниз на щетинистый шар. Потом на Эда. Моргнула.
— Да вот же он! — указала растерянно рукой.
Вдруг Эд затрясся от нездорового, взрывоопасного смеха. Ника следила за ним с удивлением, а еж — с опаской, подрагивая мягкой пуговкой носа и потихоньку отступая.
— А откуда тут еж? — через пару минут сумел выдавить Эд между судорогами.
— В смысле «откуда»? — пожала плечами. — Он тут живет.
Эда согнуло пополам.
— Как же… Как же я сам не догадался! — он ударил ладонью, заставив зверька нервно подпрыгнуть и шмыгнуть под самую стену. — Конечно, просто живет… под кроватью…
— Ну почему под кроватью? — оскорбилась Ника. — В кухне под полом.
Эд завыл.
Остановиться было уже невозможно. Ослабевший от смеха, он прилег на пол и только отирал слезы, вздрагивая… Сверху, с постели, Ника смотрела на него с нежной улыбкой, явно не понимая причины этого безумства.
Потом хихикнула.
— Знаешь, а он ведь проспал! На месяц, как минимум!
Эда скрутил очередной приступ. Но в этот раз к нему присоединилась Ника, которую тоже начало разбирать…
Спустя долгое время, когда хохот сменился усталыми сонными стонами, а судороги веселья — болью во всем теле, они улеглись спать. И только тогда самым краем сознания Эд отметил, что в саду воцарилась блаженная тишина.

Тепло подступало в неуверенном танце — шаг вперед, два назад. Пауза.
Но все равно оттенок крон, который вначале можно было уловить лишь краем глаза, стал неопровержимо-зеленым. Из земли наперегонки полезли драгоценные питомцы Ники: лакированные листики, пучки свежих травинок, стыдливо краснеющие клювики тюльпанов…
Вынося утренний кофе к скамейке, Эд теперь то и дело вдруг останавливался и спрашивал себя: а был ли вчера на этом месте куст?
«Вроде не было… Точно. Но… не мог