Садовник

предупреждая о недопустимости дальнейших расспросов, и еле слышно произнесла:
— Старый друг.
Эд выразительно приподнял бровь. Но в этот момент «старый друг» вдруг начал что-то громко декламировать на незнакомом языке, пьяно картавя и растягивая гласные.
«Латынь? Греческий?» — Эд, пораженный такой переменой в поведении забулдыги, силился, но не мог опознать торжественную речь…
Опрокинув очередную порцию маслянисто-желтой жидкости и полыхнув исподлобья полубезумным взглядом, Леонид подтвердил кивком:
— Древне… мать его… греческий! — и икнул.
Виски все-таки действовал. Высокообразованный гость казался все более рассеянным: голова его то склонялась к груди, то он вздергивал ее, как от удара кнутом, и удивленно озирался по сторонам…
Определить его возраст никак не получалось. В углах глаз — мелкие морщины, совершенно белые на фоне загара. Складка у губ глубока и обветрена. Нет, он не был молод. Но и человеком средних лет не выглядел — отчаянные голубые глаза смотрели так, словно вся его жизнь — впереди!… Против чего, опять же, говорили тюремные наколки.
— Э, человек! Да, ты!
Эд далеко не сразу понял, что обращаются к нему. Но указывающий палец сомнений не оставлял.
— Скажи, человек, — душевно обратился пьяный к Эду (а скорей, наверное, к воображаемому официанту вместо него). Посмотрел в пустой стакан и гадливо скривился. — А… что за отраву я пью?
Эд задохнулся от возмущения. И проревел:
— 
Мою отраву!!!
Нечеткий взгляд наглеца сфокусировался на нем. Усмехнувшись и картинно подперев одной рукой подбородок, он обратился к Нике с умилением:
— А он с-смелый, да? — для выразительности покрутил в воздухе пальцем вокруг Эда и восхищенно протянул на выдохе: — Ма-ла-де-е-ец! На Тезея похож.
Эда скрутил удушающий приступ ярости — весь этот цирк на глазах у
его женщины!
— Не похож только… — разочарованно добавил гость и, окончательно уронив голову на руку, мелодично захрапел.
— Ни хрена себе! — изумился Эд.
Ника опустилась на корточки возле похрапывающего мужчины. Запустила пальцы в его вихры и ласково провела по щеке, словно желая убедиться, что он и правда спит — так мать прикасается к усталому ребенку, уснувшему на стуле за игрой. И это прикосновение — сугубо личное, не оставлявшее свободного места между ними двумя, окончательно взбесило Эда!
Он, не сказав ни слова, порывисто вышел на веранду. Пачка сигарет неизвестно откуда сама прыгнула в руки. И некоторое время он молча курил в открытую дверь, бросая на кухню взгляды, полные жгучей ревности.
Ника что-то тихо шепнула Леониду и…
обняла?!
Но тут же Эд с облегчением понял, что она просто помогает гостю подняться. «Наконец этот мудак исчезнет!» — не успел он обрадоваться, как картина вдруг дополнилась неразборчивым гомоном и тихим грудным смехом Ники — на выходе из кухни Леонид ухватился рукой за карниз, нарушив хрупкое равновесие, и в поисках опоры скользнул рукой по ее ягодицам, едва скрытым полупрозрачной тканью платья…
Закусив сигарету, как удила, Эд рванул в дом, отодвинул Нику и забросил мерзавца себе на плечо, с удовлетворением чувствуя, как горящий кончик мазнул того по коже. То ли от боли, то ли от пьяной невменяемости, Леонид начал нести довольно своеобразный бред, спровоцированный алкоголем и излишней начитанностью.
— Коро… Нида… Как… я мог, боги, как я мог… У Хирона… — слезы покатились по его щекам, оставляя дорожки размытой грязи. — Мой сын! Я даже не увидел… Как я мог?! О, боги! Отец! Как я мог?…
Он плакал, изливая проклятия самому себе, опять углубляясь в древнегреческие дебри, поминая мифы и их героев, жалобно поскуливая… А затем горячие речи внезапно прервались. Голос гостя наполнился силой — невероятной для его состояния, и он пропел несколько потрясающе музыкальных, завораживающих фраз!
Несмотря на чудовищное количество выпитого, от него лишь слегка пахло, и то — скорее травами, чем виски.
— Сюда, в комнату, — Ника пронеслась вперед, даже не оглядываясь, уверенная, что ее просьба будет выполнена.
Эд разочарованно хмыкнул. Вздохнул. И все же направил безвольную и на удивление легкую ношу в дверной проем.
Они уже почти добрались до красного диванчика, где Ника торопливо расстилала постель, как вдруг Леонид оттолкнул Эда, а сам, опасно пошатываясь, обвел комнату барским жестом, залихватски воскликнул: «Амброзии!» — и удивительно точным, картинным движением свалился прямо на диван (тот глухо крякнул, но устоял). Потом проворно ухватил Никину руку, накрыл ее беглым поцелуем и, сжав пальцы, тихо сказал, по-собачьи заглядывая ей в глаза: