Садовник

головы.
На отдаленном конце толпы угадывалось движение. Люди расступались, образуя коридор. И как же страшно это было — дикие, полуживотные лица с выражением благоговейной покорности на них…
Не осознавая, Эд попятился вместе со всеми, опасаясь выдать себя дыханием и не отрывая взгляда от Ники — она внезапно осталась в центре огромного круга. Совсем одна. Его пальцы нервно ласкали рукоять армейского ножа, спящего в ножнах за поясом…
Пока по проходу над головами людей величаво плыл цветастый платок.
Женщина. Неожиданно в возрасте (под пятьдесят?), с напрочь седыми прядями, змеящимися по спине. Одетая чуть более опрятно и без той цветной сумятицы, которой злоупотребляли окружающие. Еще издали заиграли солнечными бликами тяжелые ряды монист на шее, серьги-колеса, массивные браслеты… Такое кричащее изобилие золотых украшений могло бы другую испортить. Но не ее — красавицу, даже сейчас. Цыганская королева — при всех своих регалиях, с простой деревянной трубкой в углу рта, вкрадчивой улыбкой. И властными глазами.
Она приближалась к Нике неспешно, оглядывая ее с головы до ног. Остановилась в шаге, посмотрела со значением на кого-то в толпе. И вдруг над табором полилась полная жизни и веселья мелодия, удивительно гармоничная — бесконечно отличавшаяся от какофонии, грохотавшей минуты назад.
Она встретилась глазами с Никой, и они улыбнулись друг другу — приветливо, как старые знакомые, между которыми нет обид. Цыганка протянула руку, и Ника так же свободно, без страха вложила в нее свою.
«Вот здесь ее и обчистят», — отстраненно подумал Эд (судьба побрякушек, безусловно, волновала его меньше всего). И внезапно осознал, что
никогда не видел на ней украшений. Даже ее уши не были проколоты! (Однажды он уже удивлялся этому, покусывая ее карамельную мочку, но забыл…) Зачем же тогда?
А тем временем цыганка погладила доверчиво раскрытую Никину ладонь, и ее лицо озарилось.
— Ай, хорошая моя! Ай, золотая… — она покачала головой, зажав трубку в углу рта и задумчиво ею попыхивая. — Хорошо, что пришла! Солнышко наше! Уж как ждали тебя…
Как ждали!
Толпа выдохнула. Шепот обежал круг, оставив бесчисленные улыбки.
Женщина повернула ладонь к свету, будто стремясь получше рассмотреть загадочные линии, намечавшие Никину судьбу.
«Похоже, тут она не рассчитала», — усмехнулся Эд, слегка успокоенный классическим продолжением этого безумного похода. Его карманы были совершенно пусты.
И тут цыганка взмахнула рукой в сторону ближайшего шатра. От него по проходу танцующей походкой тотчас двинулся парнишка. Черноволосый, как и все здесь, с задорной, ослепительной улыбкой, он нес что-то круглое размером чуть больше блюдца под белоснежным платком тонкой работы.
Стоило ему выйти в круг, как мелодия вновь взвилась. Под ее ликующие нотки платок был сдернут, и на золотом подносе показалась наполненная до краев хрустальная рюмка.
— Для дорогой гостьи! — цыганка с умением, выработанным не иначе как многолетней практикой, подхватила рюмку и, не упустив ни капли драгоценной влаги, быстро поднесла ее Нике.
Та выглядела растерянной. Но толпа хлопала, а «королева» подмигивала черным, как око ворона, глазом…
И Ника (никогда не пившая за раз больше глотка вина), пронзительно улыбнувшись черноволосому красавцу и убыстряющейся, подстегивающей мелодии, взяла бокал по-гусарски — с оттопыренным локтем и глотнула его содержимое одним махом!… Лишь немного скривившись и спрятав наливающиеся слезами глаза на красной ткани тщедушного мальчишеского плеча.
Музыка вновь сорвалась с цепи, подхватив за собой и людей, заставляя их танцевать — бить ногами беззащитную землю в поисках счастья, сиюминутного, воистину цыганского!…
А Эда снова оттерли в сторону.
Среди мелькающих юбок, платков и рук он временами различал Никины горящие глаза. Она танцевала с тем же мальчишкой. Но сколько Эд ни бросался в эту живую круговерть, как ни пытался пробиться к ней, его отталкивали. Вначале просто как надоедливую помеху. Потом — со злостью, со злорадством.
— Не мешай! — он слышал полуразличимую, искаженную акцентом брань в свой адрес. И в конце концов оказался вытолкнутым далеко за пределы толпы.
Его охватил невыразимый ужас.
«Безумная… Ее же могут украсть! Ну конечно — красивая девушка… Подпоили, а теперь… запросто!»
В отчаянии Эд рванулся напролом — в живую стену из исступленно пляшущих людей и их летящих ослепительно-ярких одежд…
Безуспешно. Его по-прежнему не пускали.
Тем временем музыка начала смещаться. Эд разглядел усатого цыгана с мальчиком. Они повернули вглубь табора,