Садовник

Гудки тут же прервались. Воцарилась короткая тишина, а затем низкий мужской голос проревел в бешенстве:
— Ты
сюда зачем звонишь?!
Эд опешил. С усилием сглотнул и растерянно пробормотал:
— Могу я поговорить с… — нужное имя-отчество почему-то напрочь вылетело из головы! Он лихорадочно вертел бумажку, но стершиеся буквы не поддавались идентификации.
Его собеседник, похоже, сдерживаясь изо всех сил, процедил предельно яростным тоном:
— Слушай и запоминай:
не звони сюда больше!
Короткие гудки зазвучали так же зло, как и голос незнакомца.
Эд потрясенно выдохнул в звенящую тишину комнаты:
— Михаилом Петровичем…
И положил трубку.

Ему так не хотелось выходить из номера. И оставаться наедине с этим городом (не дай бог, ночью при луне!).
Не хотелось идти и в «Белую лошадь». Что, если он ее не обнаружит? Жизнь теперь движется быстро — вчера бар, завтра танцкласс. Шансы на то, что, вернувшись вот так, спустя два года, он найдет за стойкой именно Костю, призрачно малы… Да и, кстати, существовал ли он — этот Костя?…
При этой мысли в голове замкнуло.
И Эд решил: думать вообще не стоит. Только действовать!
Он подхватил ключи, документы и деньги и почти выбежал из номера.
Уже на улице, глотнув промозглого воздуха, вспомнил о кое-чем. Вернулся и принялся барабанить по стойке, дожидаясь администратора. Наконец явился трясущийся старичок в измятых брюках.
Эд поспешно поинтересовался у него, какой сегодня день недели и который час.
Пряча отвратительную понимающую ухмылку в углах усов, старичок наклонился ближе к стойке.
— Вторник, полшестого уже. Могу показать толковое место неподалеку — на пересечении улиц…
Названия Эд не дослушал — пнул входную дверь и помчался к машине.

Он притормозил в позволительной близости от отделения. Остаток пути преодолел пешком — быстро, не глядя по сторонам, почти переходя на бег…
Почему-то казалось, что завтра будет поздно. Что ничего уже не выяснится. Что Куцый просто обязан задержаться на работе именно сегодня! Что это — единственный шанс.
Разумеется, никаких связей с реальностью подобное убеждение не имело. Но Эду было плевать.
Все те же зеркальные двери — утешало. Рванув их на себя, он оказался в знакомом холле перед стойкой и дежурным, который встретил его вопросительным взглядом.
Воздух зашипел в горле (позорный признак волнения), и вместо внятной речи вырвалось какое-то бульканье.
— Куцый на месте?
— Кто? — с явным сомнением.
— Куцый Михаил Петрович, следователь. Кабинет на втором этаже, за углом. Он на месте?
Дежурный вздохнул и, решив, что посетитель не стоит такого внимания, погрузился обратно в недра упитанного журнала.
Эд непроизвольно сжал кулаки. И потребовал снова:
— Мне срочно нужно к Куцему!
— Такого нет в нашем…
— Был два года назад!
Что-то в его голосе заставило мужчину в форме поднять голову.
— Успокойтесь, гражданин. Я, может, и новый человек здесь, но уверяю…
— Мне
до зарезу нужен Куцый!
Некоторое время они обменивались напряженными взглядами. Затем дежурный сдался — с отчетливым нежеланием покинул насиженное место, бросил раздраженно: «Ждите», — и не спеша, пытаясь сохранить хотя бы видимость собственного превосходства, начал поднимался по лестнице…
Эд нетерпеливо постукивал по столешнице. Потом топтался у двери. Потом большими нервными шагами мерил холл. В конце концов, смирившись с неотвратимостью ожидания, он направился к ряду пластиковых кресел, подпиравших стену в углу. Вдали, на последнем из них, громоздилось нечто бесформенное, очертаниями отдаленно напоминающее человека.
Но Эд, занятый своими проблемами, не всматривался.
Неожиданно «нечто» поднялось и, с трудом преодолев разделяющее их расстояние, плюхнулось в соседнее кресло. Эда накрыло монументальным вековым перегаром в сочетании с тяжелой вонью немытого тела и мочи… Он уже был готов подняться — избавиться от тошнотворного соседства, как вдруг разглядел под засаленной кепкой поразительно живые глаза.
Из них (единственного, что осталось в этом существе от человека) полыхнуло намеком.
— Ты уже з-знаешь, — бомж наклонился к нему поближе (видимо, для создания интимности). Вонь усилилась, и Эда чуть не вывернуло (как же можно так опуститься?!). — Да…
Ты — точно знаешь!…
И, словно удовлетворившись этим нетривиальным умозаключением, он откинулся на спинку стула, прикрыв тяжелые коричневатые веки, вновь погрузившись в круг своих зыбких