Садовник

за окно.
О да. Эд
помнил .
— Вот. Так что осенью я взялась за отработки — ходила каждый день, старалась. Писала больше, чем задавали. И все вроде уже было в порядке — препод сказал, что зачет у меня в кармане… Но почему-то вдруг уволился. В тот же день, как ты уехал… Представляешь, такое совпадение!
«Совпадение… Совпадение…» — отозвалось эхо в гулкой пустоте сознания. Эд слушал и чувствовал радостный оскал на мордах чудовищ — там, в его бездне…
Ника поежилась. Отвернулась. И продолжила, позволяя ему наблюдать, как опускаются плечи, как вся ее маленькая фигурка сникает в темноте спальни:
— Новый не понравился мне с первого взгляда — придирчивый и противный. Все восхищался моей манерой, а сам… То подступит вплотную, то руку поглаживает. И говорит: «Ах, какой талант! Редкостный!… Но огранки ему не хватает,
моей огранки!»
Неожиданно она встряхнула головой.
— Ну я же не одна ходила! И потом, ведь недолго — сорок минут после занятий. Даже не час! Что может случиться за сорок минут?… — с каждой фразой — все тише и тише. И еле слышно: — Дура, правда дура…
Эд вдруг понял, что в его руках тугой жгут из простыни. Он крутил и крутил ее, жалобно потрескивающую, слушая Нику.
Расцепив пальцы, он осторожно выпустил ни в чем не повинную ткань.
— А на вчера была назначена пересдача. Я до последнего думала: не пойду… Но пошла, — Ника коротко всхлипнула. Помолчала. — Мы сдавали вчетвером. Я рисовала тебя — в первый раз. И так увлеклась! Безумно, — голос стих. Она качнула головой. — Я даже не заметила, что все закончили и ушли. Мы остались вдвоем в аудитории… Я еще подумала: ничего, в коридоре же люди ходят, ну что он может сделать? А он подошел к двери и закрыл на ключ…
Плечи задрожали.
Эд хотел обнять их… И не мог.
Внезапно она повернулась и, впившись в него взглядом, сорвалась в тихий, но оттого не менее страшный крик:
— И я решила, что не хочу тебе этого рассказывать! Даже если ты вернешься! И не хочу каждый день видеть его довольное лицо! Даже жить, зная, что где-то там ходит
он , не хочу!!! — палец, вытянутый в сторону, слегка дрожал, как натянутая до предела нить.
Эд схватил ее и прижал к себе изо всех сил. И принялся укачивать, как ребенка, повторяя бесполезную мантру: что она — дура и что теперь он окончательно в этом убедился — делать такое с собой. Что отныне в его глазах она нуждается в непрерывном, строжайшем надзоре и что осуществлять этот надзор он намерен собственноручно и в полном объеме. Ш-ш, глупая, разве можно столько плакать? Ш-ш-ш…
А внутри обезумевшей горящей птицей билась мысль:
он мог ее потерять!!!
Спустя долгое, безразмерное время Ника притихла. С трудом заставив ее расстаться с уже высыхающей тканью в красных пятнах и укрыться чистым одеялом, Эд попробовал выяснить, где бинты. Но Ника воззрилась на него с таким недоумением, что сразу стало ясно: искать их в этом доме бесполезно.
Тогда он сел рядом и взял ее за руку, наблюдая безмолвно, как она зябко кутается, как ее веки опускаются, подрагивают под натиском сна…
А потом, не желая оставлять ее одну, но не имея выбора, направился к выходу.
Салон его машины ярко горел в окружающей тьме. Дверца была приглашающе распахнута. Ключ в замке. Что значит глухой район — даже не сняли магнитолу!
Эд прикрыл дверцу аккуратно, будто этот тихий щелчок здесь, на улице, мог потревожить больное беспамятство Ники. Морщась, повернул ключ, но машина отозвалась на редкость приглушенным урчанием и с шорохом покатила по темной безлюдной улице…
В аптеке неожиданно сам для себя он спросил снотворного — в придачу к бинтам. Равнодушная тетка со взглядом скумбрии протянула синюю коробку «самого лучшего». «Читай — дорогого», — хмыкнул Эд и не глядя сгреб упаковку с прилавка…
Он просидел до рассвета у ее постели на жутко неудобном жестком стуле. В темноте. Без движения. Без капли сна. Спину ломило, глаза слезились под горящими веками — час за часом он, словно каменный, следил, ровно ли дышит его золотая жар-птица с подрезанными крыльями…
Утром, едва Ника вернулась из ванной, он вручил ей две таблетки снотворного. Она послушно выпила, даже не поинтересовавшись, что пьет, и спустя считанные минуты провалилась обратно — в глубины целительного небытия…
Он долго нес над ней свою вахту, дыша в такт еле заметному шевелению волос у ее лица, полностью сосредоточенный на застывшем теле. И лишь иногда отмечая, насколько именно сдвинулось светлое пятно на полу.
Когда стрелка часов подобралась к трем, Эд поднялся, спокойный и собранный. На кухне выпил чашку крепчайшего кофе, глядя в окно на удивительно солнечный сад, уже теряющий