Когда горький запах поплывет над землей, когда ливни смоют тепло и улыбки… Осенью. Это случится. Он встретит ее — неповторимую, беззащитную… И вновь не сможет устоять. Казалось бы, что дальше? Его шизофреническая сказка кончена… Но судьба неслыханно щедра. И дарит шанс начать с нуля. Быть рядом. Преодолеть себя. Не стать убийцей… Снова.
Авторы: Нина Бархат и Марина Багирова, И. N.
кулак в его лицо, успев прочувствовать, как легко подались зубы, как проваливается все дальше рука, почти не встречая препятствий, как смутно начинают ныть края суставов…
Преподавателя отшвырнуло на пару шагов. Он проехался по паркету. Сразу же встрепенулся, вскинул взгляд на Эда. И пополз к выходу, беззубо мыча, оставляя кровавые следы на светлых лакированных дощечках…
Эд приближался к нему опасной пританцовывающей походкой со стороны окна и с удовлетворением наблюдал, как его долговязая тень накрывает мерзавца…
Как вдруг за дверями послышались шаги.
Гулкий коридор донес неразборчивый диалог и хихиканье. И тут же отчетливо на самом пороге:
— Думаешь, тут оставила? А может, на истории искусств? — каблучки нетерпеливо переступили. Дверная ручка начала проворачиваться… но замерла на полпути.
— Не знаю… А ты не помнишь, на портрете я с ними была? — ручка снова дрогнула от прикосновения с другой стороны
незапертой (Эд только теперь вспомнил!) двери.
Безотрывно наблюдая за этим полным особого смысла шевелением, он поймал себя на странных, по-детски бесшабашных эмоциях — его разбирало любопытство: а
откроют ли? … И — что он тогда станет делать?
— Неа, на портрете на столе их не было, точняк. А может, Серж забрал?
— Ну да! Типа ему до меня дело есть — он же вокруг Светки крутится как заведенный!
— Не, ну на портрете их уже точно не было — я помню…
Ручка двери дернулась еще раз, освобождаясь от груза, и раздались удаляющиеся шаги в сопровождении гаснущих голосов.
Профессор дернулся вместе с ней — исчезающей надеждой на жизнь. Инстинктивно попытался было закричать, но сломанная челюсть не послушалась, вырвав изо рта лишь глупое поскуливание и очередную порцию кровавой слюны.
Эд усмехнулся. И занес ногу для удара…
Некоторое время он зачарованно смотрел на алые брызги, расчертившие безупречную белизну мольберта.
Абстрактный импрессионизм, твою мать! Следовало признать: как для последнего творения — недурно…
Он хотел было снова улыбнуться и вздохнуть пошире — устало, как после тяжелой работы, но в этом огромном, рассчитанном на сотни людей помещении не хватало воздуха.
Поспешно вымыв руки в умывальнике, который по-сиротски жался в углу за кафедрой, Эд направился к окну и после непродолжительных манипуляций с запором распахнул его настежь.
Аудиторию вмиг затопил прохладный ветерок, причудливо смешанный со все еще теплыми лучами уходящего солнца… Своеобразный коктейль запахов (прелые листья, горьковатый дым, остатки хлорки на руках) почему-то неожиданно напомнил о детском ожидании чуда — той наивной уверенности, что впереди лежит нечто волшебное.
Непременно!…
Эд с наслаждением вздохнул на полную грудь и достал сигареты.
Из-за его спины, от мольберта, донеслись два судорожных бессознательных всхлипа — воздушный поток потревожил лежащего.
Он обернулся и только теперь впервые рассмотрел все в подробностях: бесформенная груда на полу, широко раскинутые руки, криво повисшая под воротником измазанная в крови бабочка… И бесчисленные мелкие пятна, брызги, следы от пальцев на полу, на вертикальных плоскостях кафедры и столов. Лучи солнца не касались человека, видимо, понимая:
этому ласка и тепло уже ни к чему…
Одним щелчком Эд отправил окурок за окно, наклонился, смачно сплюнул туда же. И вышел из аудитории, плотно прикрыв за собой дверь.
Страха не было. Не спеша шагая по опустевшим коридорам, он ощущал, как с каждым поворотом становится легче — так, словно что-то пригибавшее его к земле исчезло. А вместе с ним — и любые сомнения.
Да, жизнь потекла именно так, как задумано!…
Вернувшись к Нике, он обнаружил ее все еще спящей, опасно накренившись на краю кровати. Быстро разделся, мягко перевернул ее на другой бок, получив свою долю сонного: «Ууу… Эд…» — и поцелуй, попавший в нос.
А после уснул — так крепко и быстро, что казалось: снотворное они приняли вместе.
Сон рвался под холодным прикосновением осени. Эд игнорировал его сколько мог, зябко кутаясь во вдруг истончившееся одеяло и пытаясь поглубже нырнуть обратно в сладостный омут. Но лучи безжалостно лезли под веки, прогоняли дремоту — такую желанную после безумия этих дней…
Наконец, он вздохнул, потянулся и, улыбаясь, посмотрел на соседнюю подушку. Губы замерли в полуулыбке — подушка была пуста.
Зато из кухни доносился совершенно нехарактерный для этого дома мелодичный перестук кухонных принадлежностей и (что совсем уж удивительно) аромат чего-то съедобного! Ну, по крайне мере теоретически.
Чуть ли не на ощупь — ведомый
