Садовник

запахом, Эд надел халат и отправился в разведку по леденящим ступни половицам. На пороге кухни он неожиданно остановился, зачарованный зрелищем…
Возле плиты, громоздя опасную пирамиду на краю мойки, хозяйничала Ника — босиком, в невесомом крепдешиновом сарафане с тонкими бретельками на молочно-белых плечах. Поварешка в ее руках то и дело превращалась в смертельное оружие, на какие-то миллиметры разминаясь с подпрыгивающим на плите чайником. А сами руки вершили кулинарную магию: зачерпывали немного соли, добавляли щепотку мелко нарезанной травы, описывали таинственные круги над кастрюлей в красный горошек — единственной на этой кухне, умудрившейся сохранить свое кулинарное назначение.
Волна волос качнулась, согрев ее щеку золотистым отсветом, и выпустила непослушную юркую змейку. Ника поймала ее, торопливо завела за ухо. Эд заметил яркие платочки, обернутые пару раз вокруг запястий и заботливо скрывающие бинты, что окончательно делало ее похожей на юную, еще невинную хиппи.
Стараясь ступать беззвучно, он подкрался и, отведя подрагивающие солнечные локоны, поцеловал плавный изгиб шеи. В нос ударил сильный запах корицы. Эд не удержался и чихнул.
— Доброе утро… — выпускать ее из рук не хотелось: миг был слишком хорош.
Но Ника выскользнула, рассеянно улыбнувшись. Шагнула к столу. И только тогда Эд наконец увидел, что на столе его ждет
завтрак!
Ну надо же… Он восхищенно хмыкнул и, ощущая себя матерым отцом семейства, сел к огромной дымящейся тарелке.
Его заботливая «женушка» (и проказливое «дитя» в одном лице) молча заняла стул напротив — перед порцией размером с блюдце. Неуверенно взяла вилку. Волосы упали, занавесью скрыв ее лицо…
Черт, это даже на вкус было неплохо! Приятно удивленный, Эд приступил к еде всерьез.
— У наф феводня пвазник? — радостно пробубнил он с набитым ртом. Что же еще — страшнее чая она раньше ничего ему не варила!
Ника склонилась над своим блюдцем вместо ответа. Казалось, ее энтузиазм закончился с приготовлением пищи: она вяло ковырялась в каше для виду, не поднимая головы. И молчала.
Тишина давила физически.
Вилка, совершив несколько круговых движений, надолго зависла над многострадальной кашей… Наконец, Ника аккуратно положила ее на стол.
— Ника?
В плотном заслоне волос мелькнул испуганный взгляд.
Вдруг одним решительным движением она отбросила волосы, открыв покрасневшие глаза и мокрые щеки. Нижняя губа слегка подрагивала, указывая, как близки слезы и как ненадежен ровный, подчеркнуто спокойный взгляд.
Эд осторожно взял ее безвольную холодную руку.
— Ника, это уже… позади. Он тебя… не тронет…
«Больше» так и не прозвучало. Он проглотил его в последний момент, и теперь горло саднило от этого жуткого, безусловного «больше»!…
Слезы опять накатили, заставляя ее дышать чаще. И Эду пришлось приказать себе не думать о том, как она возбуждающе красива сейчас — с воспаленными веками, тяжелым дыханием, беспомощностью в глазах.
— Просто, знаешь… так глупо… — выдохнув, она качнула головой. Зажмурилась, отчего одна (самая горькая) слезинка перелилась, поползла по жемчужно-бледной коже щеки. И, вытирая своевольную каплю, шепнула тихо — он едва расслышал: — У меня сегодня день рождения.
— 
Сегодня? … — тупо переспросил он, сбитый с толку этим неожиданным заявлением. И вдруг понял, что за весь год так и не сподобился узнать, когда же у девушки, с которой он живет, день рождения! М-да, не гуд. — А… какое… В смысле, это получается какого числа?
Ника посмотрела на него с крайним удивлением.
— Девятнадцатого сентября.
Мир померк. В его тишине, заглушая бессвязное бормотание полубезумной старухи-памяти, разлилось обжигающее, стремительное осознание: год прошел.
Прошел ровно год!!!
Эд понял, что сжал руку Ники слишком сильно. И ослабил хватку. Накрыл маленького беззащитного зверька своей огрубевшей лапой, в который раз удивляясь тому, как разительно контрастируют их руки. Как непохожи они сами — его страстная солнечная девочка и он, зверь, в сущности… Убийца.
А она стиснула его пальцы в ответ, заглядывая своими прозрачно-зелеными глазами в его черно-серые. Заглядывая в самую душу… И Эда пронзил внезапный иррациональный страх: она видит его
насквозь .
Нужно хоть что-то сказать! Пусть даже глупость, лишь бы не молчать! Лишь бы не это ощущение краха — недалекого и неизбежного!…
— Ну, раз та-а-ак, — притворная веселость покоробила даже его самого, — то… ты сегодня не пойдешь ни в какой институт! — выдал он и разозлился на свою неуклюжесть: «Какой на фиг институт