Садовник

горшок, стоявший перед ней, схватила его и ринулась к продавщице.
— Подождите! Вы забыли! — страх, что это совершенство окажется холодной ночью на улице, мешался в ее голосе с болью от предстоящего расставания.
Женщина обернулась с многоопытной усмешкой.
— А это — ваш, девушка, — и, помахав на прощание Эду (ответного жеста, конечно, не последовало), исчезла за углом.
Ника растерялась.
— Он же замерзнет… — но к концу фразы уже поняла.
Улочка огласилась криками счастья, от которых несколько запоздалых голубей снялись с насиженного места с коротким возмущенным клекотом…

— Правда? Правда-правда?
— Правда.
— Насовсем?
— Насовсем.
— Но это же жутко дорого!
Улыбка.
— Поверить не могу, что держу его в руках! И отдавать не надо!
— Я же обещал, что это будет самый лучший день, — опять улыбка.
Она несла цветок едва не в половину себя ростом до самой машины, отказываясь доверить его Эду. Обнимала страстно и предельно осторожно, как мать — новорожденного, как ребенок — любимую игрушку во сне…
Эд было подумал везти его в багажнике, но от одного предположения Ника побледнела до зелени. Ее нижняя губа предательски задрожала. И он, обреченно вздохнув, стал устраивать их вместе на заднем сиденье…
Оставалось лишь закрыть дверцу, как вдруг из салона донеслось тихое:
— Эд…
Он склонился к проему, согретому сиянием ее волос.
Застенчиво — то пряча глаза, то глядя с внезапным пылом, она выдохнула: «Знаешь, я сейчас
так счастлива!» — и впилась в него порывистым, пьянящим поцелуем…

Все, последовавшее далее, подтверждало старую житейскую истину: благодарная женщина — щедрая женщина.
Она начала раздеваться еще в прихожей, одновременно продвигаясь в сторону спальни, оставляя за собой соблазнительную вереницу кружевных улик. У Эда дух захватывало от мягких покачиваний ее бедер, освобождавшихся из тесного плена очередного маленького шедевра… Трусики он стащил сам, опустившись за ней на колени и заставив ее чуть наклониться вперед — так, как он любил.
Вначале они не добрались до спальни. Потом добрались… Он плохо помнил.
Во время недолгого перерыва цветок перекочевал из прихожей в спальню — на тумбочку возле ее изголовья. И Ника, обнаженная, склонилась к нему, поливая и что-то нежно шепча…
Она была так хороша, что у Эда заломило в висках!
Он ласкал ее теплые, облитые светом ноги и щурился от нестерпимого сияния последних лучей, сливаясь с ним, погружаясь в его жаркую бездонную глубину…
Каким-то образом они все же очутились в постели. Одна рука Ники свисала с края, лаская листок. Она засыпала, но сквозь полудрему то и дело прорывалось бормотание:
— Я его полила?
— Полила. Спи…
— Угуммммм… Эд…
— Что?
— Спасибо…
— Спи.
Она ерзала на его руке, устраиваясь поудобнее, подкладывала ладошку под ухо. И тут же опускала ее ему на грудь, гладила…
— Эд…
— Что?
— Знаешь, я сегодня так счастлива… Никогда не была
так счастлива … — Мирное сопение. А потом опять шевеления — легкие, как касание осыпающихся лепестков. — Я так счастлива, Эд… — сладкий умиротворенный вздох, заставивший его улыбнуться — в который раз.
«Интересно, сколько она еще это повторит, пока не уснет на полуслове, — думал он, — один, три? Или может?…», когда до его слуха донесся затухающий шепот: «Так счастлива… что могла бы… умереть».

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох…
Глубокое, спокойное дыхание. Даже дети не спят так крепко.
Вдох. Выдох. Вдох…
В этом ритме живет весь мир, покачиваясь, вздымаясь и опадая, как синусоида, — вечный закон, непреложная последовательность, математическая красота. Что бы ты ни делал, она не изменится ни на йоту…
Он долго лежал, думая о чем угодно: о стране, в которой рос этот дурацкий цветок, о животных, которые встречались ему там, в джунглях… А может быть, он, выращенный в изолированной лаборатории, вообще увидел мир впервые сегодня вечером и теперь счастлив, что будет жить у такой хозяйки…
Счастлив. Да. На этой мысли Эд споткнулся.
Он с предельной осторожностью вытащил затекшую руку — миллиметр за миллиметром — из-под Никиной шеи. На мгновение показалось: она неизбежно проснется… Но нет, только зашевелилась и перевернулась на другой бок, опять прилежно засопев.
Он поднялся с кровати. Постоял минуту, уставившись пустым взглядом в стену… Тихо оделся. И вышел в прохладную пахнущую дымом темноту…