Сага о короле Артуре

знает. Нет, она меня не боится, но иногда я вижу, что она боится жизни, ей страшно жить. И уж конечно, она безумно боялась Мельваса. Понимаешь? Твое видение было правдивым. Она улыбалась ему, говорила сладкие речи и прятала свой страх. А что еще ей оставалось? Взывать о помощи к слуге? Угрожать им обоим моей местью? Да они бы убили ее, и все, она это понимала. Когда он показал ей спальню, чтобы она могла сменить свои промокшие одежды (он принимает там время от времени женщин втайне от старой королевы, своей матери, так что там есть и одежда, и все, что любят дамы), она просто поблагодарила его и заперла дверь у него перед носом. Потом, когда он стал приглашать ее к столу, она сказалась нездоровой, но он не хотел верить и настаивал, она побоялась, как бы он не взломал дверь, поэтому она вышла к столу и старалась его задобрить. И так весь долгий день до сумерек. Она дала ему понять, что ночью его желания исполнятся, а сама сидела и все еще ждала избавления.
— И оно пришло.
— Да, когда, казалось, уже не на что надеяться, оно пришло — благодаря тебе. Вот что она мне рассказала, и я ей верю, — Быстрый поворот головы, — А ты?
Я ответил не сразу. Он ждал, не выказывая ни гнева, ни нетерпения. И ни тени сомнения.
Наконец я сказал с совершенной искренностью:
— И я тоже. Она поведала тебе правду. И рассудок, и чувство, и провидение, и слепая вера — все неоспоримо свидетельствует в ее пользу. Я сожалею, что усомнился. Ты прав был, напомнив мне о том, что я не понимаю женщин. Я должен был знать, что она испытывает страх и от страха употребит против Мельваса всякое оружие, имеющееся в ее распоряжении. Что же до всего остального — за то, что она хранила молчание, пока не поговорила с тобой, за ее заботу о твоей чести и о благе твоего королевства я восхищаюсь ею. И тобой, король, тоже.
Он заметил новую форму моего обращения. И сказал, облегченно усмехаясь:
— Мною? За что же? За то, что я не впал в монаршую ярость и не стал рубить головы? Если королева, трепеща от страха, смогла притворяться целый день, то, уж конечно, и я был способен на это в течение нескольких часов, при том что дело шло о моей и ее чести. Но не дольше. Нет, клянусь адом, не дольше! — Он с такой силой стукнул кулаком по парапету, что сразу почувствовалось, какие страсти приходилось ему сдерживать. А потом прибавил уже совсем другим тоном: — Мерлин, ты, конечно, знаешь, что люди… народ не любит королеву.
— Да, я об этом слышал. Но причина не в том, что она кому-то не нравится или кто-то ее осуждает. Просто у нас с нетерпением ждут королевского наследника, а она уже четыре года как королева и до сих пор не родила. Отсюда разочарование и всякие разговоры.
— Наследника не будет. Она неплодна. Теперь я уже знаю это точно, и она тоже.
— Я этого опасался. И очень сожалею.
— Если бы я время от времени не сеял на стороне, — с кривой усмешкой продолжал он, — можно было бы обвинить и меня, но довольно вспомнить беременность первой королевы, не говоря о бастарде, рожденном Моргаузой. Так что вина — если считать это виной — лежит на ней. А поскольку она — королева, ее горе у всех на виду. И находятся такие, кто начинает нашептывать, чтобы я отослал ее от себя. Но этого, — отрезал он, — не будет.
— У меня и в мыслях не было предлагать тебе такое, — сказал я, — Но, может быть, именно это и означала белая тень, увиденная мною над вами… Однако довольно. Надо позаботиться о том, чтобы вернуть ей любовь народа.
— Легко говорить. Если ты знаешь, как это сделать…
— По-моему, знаю. Сейчас ты поклялся адом, и твоя клятва развеяла мой сон. Ты позволишь мне отправиться на Инис-Витрин, чтобы я мог сам привезти ее обратно к тебе?
Он хотел было задать вопрос, но потом усмехнулся и пожал плечами.
— Отчего ж, поезжай. Может быть, тебе и в самом деле это проще простого… Я предупрежу, чтобы готовили королевский эскорт. А сам буду встречать ее здесь. Заодно избегну встречи с Мельвасом. Ты, при всей своей мудрости, ведь не станешь уговаривать меня, чтобы я его не убивал?
— Так курица стала бы уговаривать лебеденка не лазить в воду. Ты поступишь, как сочтешь нужным. — Я посмотрел туда, где над затопленной равниной возвышался Тор и рядом две другие вершины, пониже, образующие остров с морской гаванью. И задумчиво сказал: — Непонятно, почему он полагает себя вправе взимать портовый сбор — и такой большой — с верховного короля, который его охраняет.
Он сразу откликнулся, чуть скривив усмешливо губы:
— Да, в самом деле. Да еще дорожную пошлину на насыпи собирает. Если мои военачальники, кто знает, вдруг да откажутся платить, тогда Мельвас вполне может явиться ко мне с жалобой собственной персоной. Это будет первая жалоба, внесенная на рассмотрение в новом зале совета. И поскольку