Сага о короле Артуре

до сих пор в душе не решался, сам же стыдясь своей нерешительности, принесет мне не утрату, а новое радостное обретение.
Я опомнился и снова увидел вокруг залитый солнцем березняк и сегодняшние колокольчики. Артур смотрел на меня с изумлением.
— Ты как будто бы даже не удивлен. Ты что же, догадывался?
— Нет. А должен был бы. Если не по тем признакам, которые были очевидны для тебя, то хотя бы по чувству, которое испытывал и испытываю, — Я улыбнулся, видя его возмущение. — Да-да, старый глупец, если тебе угодно. Но теперь я знаю наверняка, что мои боги милостивы.
— Потому что тебе кажется, будто ты любишь эту женщину?
— Потому что я ее люблю.
— Я считал тебя умным человеком, — сказал он.
— И потому, что я умный человек, я знаю, что любовь нельзя опровергнуть словами. Поздно, Артур. К чему бы это потом ни привело, теперь уже поздно. Свершилось. Нет, выслушай меня. Все стало ясно, как солнечный луч на воде. Все мои пророчества, все, что я провидел в будущем со страхом… Теперь это сбывается, но мне не страшно. Я много раз говорил, что прорицание — обоюдоострое оружие, божьи угрозы и посулы двусмысленны и подчас обращаются на прорицателя, как обращается меч на того, чья рука его подняла. — Я запрокинул голову и залюбовался игрой света в листве. — Я рассказывал тебе, что знаю свой конец. Мне было однажды видение в языках пламени. Я видел пешеру в валлийских холмах, молодая женщина, моя мать, а имя ее было Ниниана, лежала в ней с молодым принцем, моим отцом. Потом поверх этого видения явилось другое: я увидел себя седым стариком и со мною находилась молодая темноволосая женщина, глаза которой были закрыты. Я думал, что это Ниниана. Это и в самом деле была Ниниана. Это и есть Ниниана.
Неужели ты не понимаешь? Если ей суждено сыграть роль в моем конце, какой это будет счастливый конец!
Он так резко поднялся с березового ствола, что пес, дремавший калачиком у его ног, отскочил, взъерошенный, словно почуял опасность. Артур сделал три шага в сторону, три шага обратно, остановился надо мною. И с такой силой ударил себя кулаком по ладони, что кобыла, мирно пасшаяся в стороне, вздрогнула, подняла уши и замерла.
— Ты думаешь, я могу тут сидеть и спокойно слушать, как ты рассуждаешь о своей смерти? Ты мне когда-то сказал, что кончишь жизнь в гробнице, погребенный заживо. Ты полагал, что это будет твоя пешера Брин-Мирддин. Не попросишь ли теперь у меня позволения отправиться к себе в Уэльс, чтобы эта… эта ведьма могла замуровать тебя?
— Да нет же. Ты не так понял…
— Я понимаю не хуже, чем ты, и помню, мне кажется, лучше! Ты, может быть, забыл проклятье Моргаузы? Она посулила тебе, что ты падешь жертвой женских чар, помнишь? А что сказала когда-то королева Игрейна, моя мать? Ты сам мне передавал. Если Горлойс, герцог Корнуэльский, погибнет, она весь остаток дней будет молиться о том, чтобы тебе умереть обманутым женщиной.
— Ну и что? — сказал я ему, — Разве я не пал жертвой женских чар? И не обманут женщиной? Вот тебе и все пророчество.
— Ты в этом уверен? Прости, но я еще раз напомню тебе, что ты не знаешь женщин. Вспомни Моргаузу. Она хотела, чтобы ты обучил ее магии, а когда ты отказался, добилась влияния другим путем… мы знаем каким. А эта женщина добилась того, что не удалось Моргаузе. Скажи мне одно: если бы она явилась к тебе какая есть, в облике женщины, ты бы принял ее к себе в обучение?
— Не знаю. Может быть, нет. Но ведь она не явилась в облике женщины, в этом все дело. Обман исходил не от нее. Он был навязан ей из-за моей ошибки, а мне ошибку навязал случай, благодаря которому я когда-то раньше знал и любил мальчика Ниниана, и этот мальчик утонул. Если ты не видишь здесь руки бога, мне очень жаль.
— Да, да, — нетерпеливо отозвался он, — но ты сам напомнил мне сейчас, что божьи посулы двусмысленны. То, что сейчас представляется тебе счастьем, еще может обернуться тем самым концом, которого ты страшился.
— Нет, вернее, наоборот. Предначертание, издавна внушавшее страх, может в конце концов обернуться благословением, как этот «обман». Мое старое видение смерти заживо в темной гробнице еще тоже, глядишь, окажется предзнаменованием счастья. Но как бы то ни было, уклониться мне не дано. Что будет, то будет. Бог волен выбрать сроки и пути. Если бы после всех этих лет я не полагался на него, я был бы как раз тем самым глупцом, каким ты меня считаешь.
— Стало быть, ты вернешься к этой женщине и не прогонишь ее, а будешь и дальше учить своему искусству?
— Именно так. Теперь уже поздно. Я посеял в ней семя магической силы и уже не могу помешать его развитию и росту, как если бы посадил дерево или зачал ребенка. И еще одно семя было посеяно, на горе ли, на счастье — все равно. Я люблю ее всей душой, и,