Саманта

Но про Тейта — это все ерунда. И даже не важно, Тейт или кто другой… важно то, что ты слишком молода, тебе рано записывать себя в старухи. — Джош прищурился и понизил голос: — Если честно, Сэм, то ты ужасная лгунья. Постоянно учишь ребятишек, чтобы они не рассуждали и не вели себя как калеки, а сама в глубине души считаешь себя калекой.
Джош попал в точку, но Саманта ничего ему не ответила; она молчала, не отрывая глаз от детей.
— Это правда, Сэм… Правда, черт побери! Я заметил, как на днях с тобой разговаривал адвокат из Лос — Анджелеса. Ты ему нравишься! Нравишься как женщина! Но разве ты обращаешь на него внимание? Нет, черт побери! Ты ведешь себя как счастливая старушка, которая угощает молодого человека чаем со льдом.
— В чае со льдом нет ничего плохого, — усмехнулась Саманта.
— Да, но очень плохо притворяться, будто ты в тридцать три года перестала быть женщиной.
— Берегись, Джош, — Сэм попыталась сделать вид, что рассержена, — как только мы с тобой в следующий раз останемся наедине, я на тебя наброшусь.
С этими словами она послала Джошу воздушный поцелуй и въехала в толпу детей. Таким образом Сэм дала Джошу понять, что больше не желает разговаривать на эту тему. Он слишком близко подошел к двери, в которую посторонним вход был воспрещен.
Потом все целых два дня приходили в себя после рождественского веселья. Даже уроки верховой езды отменили; кое‑кто, правда, иногда ездил покататься на лошади, но Тимми и Сэм среди них не было. Они много времени проводили вдвоем, словно боялись расстаться даже ненадолго. Слушание дела в суде было назначено на 28 декабря.
— Ты боишься?
Вечером, накануне суда, Сэм оставила Тимми на ночь у себя и положила его спать в самой маленькой комнатке для гостей. Он задал ей этот вопрос, когда она перекладывала его на постель.
— Ты про завтрашний день? — Их лица были близко — близко, и Сэм гладила мальчика по щеке своими длинными, изящными пальцами. — Немного боюсь. А ты?
— Да, — теперь она заметила, что большие голубые глаза полны ужаса, — очень. Вдруг она меня побьет?
— Я не позволю.
— А если она отберет меня?
— Не отберет.
И все‑таки… что, если матери отдадут мальчика? Эта мысль преследовала Саманту, и она не могла дать Тимми гарантию, что такого не случится. Ей не хотелось его обманывать. Она уже сказала, что, проиграв судебный процесс, она подаст апелляцию — если, конечно, Тимми, захочет. И добавила, что если ему захочется остаться с мамой, то — пожалуйста, пусть будет, как он захочет. Когда Сэм предоставляла ему этот выбор, сердце у нее разрывалось на части, но она понимала, что так поступить необходимо. Нельзя же красть ребенка у родной матери! Нет, Тимми должен прийти к ней, к Сэм, с открытой душой!
— Все будет хорошо, милый. Вот увидишь.
Но наутро, когда Джош повез оба инвалидных кресла по пандусу, который вел к входу в здание лос — анджелесского окружного суда, Сэм выглядела далеко не так уверенно. Они с Тимми судорожно цеплялись за руки и, пока Джош вытаскивал их из кресел, остро переживали свою неловкость, им казалось, что все на них смотрят. Норман Уоррен поджидал их у входа в зал. В темно — синем костюме он выглядел сверхреспектабельно. Как и Сэм, которая надела очаровательное бледно — голубое шерстяное платье, остаток былой нью — йоркской роскоши, бледно — голубое, в тон платью, мохеровое пальто и простые черные туфли из натуральной кожи, купленные в фирме «Гуччи». Тимми она специально для поездки в суд купила новую одежду: матросский костюмчик и бледно — голубой пуловер, который неожиданно оказался в тон ее платью. Сидевшие перед входом в зал Тимми и Сэм были очень похожи на сына и мать, и Норман в который раз обратил внимание на их удивительное сходство: очень похожие волосы, совершенно одинаковые огромные голубые глаза…
Заседание должно было проходить в малом зале; вошел судья, он был в очках, на губах играла спокойная улыбка. Судья поглядел на Тимми, стараясь не напугать его, и сел за стол, находившийся на небольшом возвышении. В других залах место судьи выглядело гораздо внушительнее. Судье было пятьдесят с небольшим, и он уже много лет подряд рассматривал дела об опеке над несовершеннолетними. В Лос — Анджелесе его любили за беспристрастность и доброе отношение к детям; бывали случаи, когда ребенка пытались усыновить недостойные люди, и судья спасал детей от множества неприятностей. Судья испытывал глубочайшее уважение к правам детей и их родных матерей и часто призывал женщин хорошенько подумать, прежде чем отказаться от своих детей. Множество женщин возвращалось к нему со словами благодарности, и судья понимал, что даже когда он уйдет на пенсию, этих воспоминаний у него никто не сможет отнять. Теперь