Самозванцы. Дилогия

что самозванец он. Как же тут не поверить? Я тогда за Шуйского и встал, поелику он за веру православную, супротив ляхов был.
– Так ведь ныне ты супротив государя зло умышляешь. А ведь сам ты мне сказывал, что государь Руси Богом дается. Так выходит, ты нынче против Бога?
Федор потупился, а потом неожиданно поднял на собеседника глаза, полные слез.
– Не мучь ты меня, Владимир, – тихо произнес он. – Я и сам в смятении. Да ты еще с речами лукавыми: заменить‑де Шубника на Скопина надо. Вроде измена, а вроде и складно у тебя все получается. Раньше‑то оно просто было. Был царь православный, Богом данный, от дедов трон получивший. Было все ясно. А ныне всяк в свою сторону гнет. И все православные, и все во имя Христа. Только вижу я, что Шубник не во славу веры истинной, а в прибыток своей мошне государством правит. Стало быть, отвернулся от нас Господь. Должны мы пока своим умом жить. Значит, надобно нам нынче избирать самим себе государя, какой о вере православной да о народе радеть будет.
– А дале как?
– А дале, – лицо Федора словно осветилось изнутри, – молиться нам надо, чтобы Господь вернул нам милость свою. И дарует он нам нового природного государя, коего семя до страшного суда нами править будет.
– Ясно, – вздохнул Крапивин. – Ну так пошли. Будем верить, что нынче нас сам Господь направляет.
«Да, ребята, не готовы вы еще своим умом жить, – добавил он про себя. – И царя вам надо поспособнее сейчас подобрать. Иначе и вправду на триста лет себя в тупик загоните. Может, в чем и прав Чигирев?»
– Дай‑то Бог, – истово перекрестился Федор и снова зашагал к княжеским палатам.
Князь ждал их. Смерил грозным взглядом:
– Явились! Сколь ждать‑то вас?! Коль в битве так поспешать будете, смертью тотчас казню. Нам нынче мешкать некогда. Донесли мне, что вор тушинский высылает супротив нас рать под командой пана Зборовского. Здесь его ждать не будем, навстречу выступим. Вскоре ко мне Делагарди прийти должен. А нынче хочу от вас слышать, готовы ли мы к походу.
– Готовы, князь, – ответил Федор. – Пороха и пуль запас пополнили вдосталь. Солонины да сухарей людям хватит. А лошадям много сена тащить за собой нынче не надобно. Трава уж на лугах.
– Добро, – удовлетворенно проговорил Скопин. – А ратники к битве готовы ли?
– За тебя, князь, живот положить все рады, – сказал Крапивин. – А вот царя не жалуют. Не хотим помирать за Шубника, говорят.
– Что сие означает? – грозно сверкнул на него глазами Скопин.
– А то означает, князь, что нет земле русской счастья под царем Василием, – рухнул ему в ноги Федор. – Мор один, да вороги теснят. Ты один народ православный спасти можешь. Прими скипетр царский. Мы за тебя все как один постоим, а если надобно, то и умрем. Шубника мы в монастырь сами спровадим. На тебе греха не будет. Ты, главное, не побрезгуй царский венец принять.
– Не мы одни, командиры числом сорок душ тебя на престол возвести желают, – Крапивин встал на колени рядом с боевым товарищем. – От остальных мы в тайне держим, чтобы доносов не было. Но доподлинно знаем, что желает твоего воцарения почитай каждый.
Глаза князя в ужасе округлились.
– Да как вы смели сказать мне такое, сучьи дети! – заорал он. – Да я вам за речи такие сей же час головы срублю!
– Руби! – решительно сказал Федор. – За Русь, за веру православную мы помереть рады. Да и не за себя радеем. Ведаем, что погубит Русь святую Шубник. Только ты – надежа наша.
– Пойдите прочь, – как‑то необычайно нервно махнул рукой Скопин. – Более от вас я речей таких слышать не желаю. Да как вы подумать могли, что я государю нашему крестное целование нарушу?! Коль еще раз от вас подобное услышу, сей час казню.
– Воля твоя, князь, – Крапивин медленно поднялся с колен во весь свой гигантский рост. Теперь он смотрел на Скопина сверху вниз, хотя и князь был человеком немаленьким. – Не хочешь, не услышишь. Дозволь только последнее слово молвить, а дале казни, ежели пожелаешь. Прав ты про крестное целование, однако сам знаешь: на Руси нынче почти каждый трем царям крест целовал, да двух предавал. А тот, за кого ты смерть принять готов, сам сколько раз и клятвам изменял, и врал прилюдно. Кто по смерти царевича Дмитрия в Угличе прилюдно говорил, что зарезался царевич в припадке болезни падучей? Кто то же самое с лобного места повторял, когда расстрига на Москву шел? А кто по смерти Годунова с того же лобного места клялся, что спасён царевич? А ведь не было тогда еще Гришки на Москве, и можно было рать против него собрать. Кто крест самозванцу целовал, а потом нашептывал по углам, что не подлинный он царевич? И кто государем его в вечеру называл, а поутру с ножом к нему пришел? И знаешь ты, князь, что корыстен Василий и честолюбив. И