Достаточно неприятно, если родители бросили тебя при рождении, и к тому же твои уникальные способности используются для политических убийств и промышленного шпионажа, а война на Этне никогда не утихает… «Похоже, у меня началась война против всех, и ставка моя жизнь?» — так думал Энрик Галларате, «маленький дьявол». И как всегда отправился на поиски приключений на свою голову. Впрочем, далеко ходить не придется — приключения ищут его сами. И, что характерно, находят. Стоило бы рассчитать корреляцию между приключениями Энрика и войнами на Этне. А что? Наверняка есть. И еще неизвестно, что следствие, а что причина! Ну что ж, берегись, враги!
Авторы: Оловянная Ирина
разделение полов происходит при зачатии. Так что формально ты сначала стал мужчиной, а потом родился… Да, разговаривай потише, а то мне не слышно, что вокруг делается.
Виктор покивал.
— Все равно, — упрямо заявил он, — ты какой-то слишком спокойный. Ты веришь в Бога?
— Не-е. Ты чего это? Разве похоже?
— Не знаю…
— На Этне почти никто не верит. Верить можно в свою голову, свои руки и ноги. В то, что товарищи тебя не предадут и не оставят. И все.
Виктор усмехнулся:
— У нас на Новой Сицилии вас за это клеймят аморальными типами.
— Э-ээ, а как одно связано с другим?
— Ну, я читал одного древнего автора: «Если Бога нет, то все дозволено».
Я немного покрутил эту мысль.
— Это он от себя или у него герой так думает?
— Сложно сказать; похоже, что от себя.
— Тогда он-то и есть аморальный тип!
— Почему это?
— Получается, что своей совести у него нет. Только страх. Морально быть рабом, аморально быть свободным. Так, что ли? Выходит, что детей нельзя убивать, потому что за это Бог покарает. А на самом деле их просто нельзя убивать! И все. А милый лозунг «Убивайте всех подряд, Господь узнает своих»
выдвинули самые что ни на есть верующие! Они даже воевали за веру.
— Эй, успокойся. Ты как будто убеждаешь толпу католиков сжечь Ватикан.
Я хмыкнул.
— Нет уж, Ватикан пусть стоит, строили-то его люди. А вера — это протез совести.
— А что такое «протез»?
— Ну, когда-то давно, когда не умели клонировать утраченные конечности, делали такие электронные заменители рук и ног, на батарейках. Я читал где-то.
— А-а, понятно. Когда чего-то не хватает. М-мм, похоже, что так и есть.
— А ты веришь в Бога. Ну почему ты спросил?
— Ну как сказать, у нас вроде как принято. В детстве верил, а сейчас… А спросил я, потому что ты не боишься умереть.
Я помотал головой:
— Я не боюсь, потому что все равно это когда-нибудь произойдет. И дрожать из-за этого всю жизнь я не собираюсь. Это глупо.
— При чем тут глупо или не глупо, если страшно?
— Ну… Человек может во многом себя убедить. Обычно это вредно, кремонцы вот убедили себя, что иначе, чем они, жить нельзя. Вот и мучаются, и других мучают. Если ты начнешь убеждать себя, что ты, например, заболел, то завтра у тебя будет температура. Так почему нельзя убедить себя в том, что бояться нечего?
— А на самом деле? На самом деле есть чего?
Этого никто не знает. Доказательств нет и быть не может.
Мой комм ожил в четверг утром.
— Энрик! Это Фернан, откликнись! — Голос доносился сквозь треск и свист.
— Да! Я слушаю! — радостно закричал я.
— С вами все в порядке?
— Все живы, Гвидо ранен. А у вас как?..
— Успокой там всех, здесь никто не пострадал. Синьор Галларате воюет на Южном континенте. Я с ним свяжусь сейчас.
— Да, — произнес я упавшим голосом.
— Рассказывай про Гвидо, — деловым тоном велел Фернан.
— Спину обожгло из бластера. Мы вроде все сделали правильно. Воспаления нет.
Вокруг меня уже собрались все. До Лео первого дошло, что у него тоже есть комм. Через минуту ребята уже успокаивали родителей.
— Я тебя запеленговал, — сказал Фернан, — через полчаса за вами прилетят.
— Эй, Фернан, нам нужен большой катер, нас тут семнадцать, включая пленного.
— Понятно. — Фернан был озадачен, но шум и треск в эфире не располагали к долгой болтовне.
— До встречи, — прокричал я. — Расскажу все подробно.
— До встречи.
После разговоров все оживились, кроме бедного Виктора. Ему, верно, пришлось поиграть в шахматы самому с собой.
Лариса, смеясь, повисла у меня на шее:
— Знаешь, что сказала мама?
— Ну что?
— Что с самого начала знала, что ты вернешь меня домой живую, здоровую и даже умытую.
— Главное — умытую! — рассмеялся я, целуя ее в нос.
Я попытался связаться с профом: треск в эфире. Будем надеяться, что эти чертовы кремонцы надоели ему так же, как и мне, и сейчас на Южном он их добивает.
— Через полчаса за нами прилетят,
