Савмак. Пенталогия

  И царевич, в обнимку с не отпускавшей его сестрой, направился на мужскую половину крыши.
  Ничего вокруг не замечая, жёны Скилура проскользнули мимо неподвижных, как истуканы, стражей в ярко освещённый четырьмя светильниками царский шатёр. У опорного столба ноги их подкосились, и они на коленях подползли по устилавшим шатёр мягким оленьим шкурам к ногам своего мужа. Прижавшись лицами к его большим, костлявым, жилистым ступням, они увлажнили их поцелуями и слезами.
  — Оставьте… Сядьте поближе, — приказал Скилур спокойным, тихим голосом, прислушиваясь к громыханию долгожданной грозы.
  Женщины послушно передвинулись к изголовью и застыли, как и прежде на коленях, по обе стороны ложа, припав лицами и губами к его рукам.
  С минуту Скилур молча глядел на их покрытые скромными домашними убрусами головы и горестно согбённые спины, прикрытые длинными, до пят, украшенными тонкой вышивкой, белыми льняными сорочками, прежде чем заговорил о том важном, ради чего их позвал.
  — От Палака вы уже знаете, что сказал лекарь-грек. Мой земной путь — хвала Папаю! — подошёл к концу… Совсем скоро я ступлю на дорогу к небесным кострам предков и надеюсь… одна из вас отправится туда вместе со мной.
  — Я с радостью уйду вместе с тобой, мой возлюбленный господин! — в один голос воскликнули обе женщины, а затем Аттала, приблизив покрытое морщинами лицо к лицу мужа, тихо добавила:
  — Смотри, Скилур, — мои глаза сухи. Я не лью горькие слёзы перед разлукой, как бывало прежде, а радуюсь, потому, что скоро отправлюсь бок о бок с тобой в страну предков и вновь увижу и обниму наших детей, ушедших туда раньше нас. И больше никто не разлучит меня с тобой. Я давно, ещё с первой нашей ночи, решила, что не останусь на этом свете без тебя.
  — Хорошо, Аттала. Ты моя первая жена, и я буду рад видеть тебя хозяйкой… в моём подземном доме.
  — А я, мой любимый господин?! — воскликнула сквозь заливавшие её слёзы младшая жена Опия. — Я тоже не останусь здесь без тебя!
  — Нет, Опия! — обратив к ней лицо, повелительно возразил Скилур. — Ты должна остаться среди живых. Твоё время ещё не пришло.
  — Нет, Скилур, нет! — рыдала, целуя его руку, безутешная Опия.
  -Ты ещё молода. Ты мудра… Я хочу передать царскую булаву Палаку… А он ещё слишком молод и горяч… Ему нужна будет твоя мудрость, твой опыт, твоя материнская верность… Ты должна остаться с нашим сыном, чтобы уберечь его от ошибок молодости. Ты поняла меня, Опия?
  — Да, — едва слышно выдохнула Опия, покорившись, как всегда, мудрой воле мужа-царя.
  — Ты должна помочь Палаку и его жёнам вырастить наших внуков… А мы с Атталой и другими моими жёнами, ушедшими раньше нас, подождём тебя там… Разлука пролетит быстро — не успеешь оглянуться…
  — Да, мой господин.
  — Добро… Поклянись сейчас жизнью наших детей, что не нарушишь мою волю и не поспешишь вслед за мной и Атталой к предкам, а будешь жить здесь на земле… сколько отмерено тебе нашими богами.
  — Клянусь здоровьем и жизнью наших детей и внуков, что исполню твою волю, мой муж и господин, — тихо, но твёрдо произнесла слова клятвы Опия, смахнув со щёк последние слезинки и неотрывно глядя на пляшущее в зрачках Скилура пламя светильников. Последние её слова потонули в ужасном раскате грома, расколовшем небо, казалось, прямо над шатром, заставив Опию испуганно вздрогнуть.
  В этот миг в шатёр ворвался Палак.
  — Отец! Позволь слугам снести тебя вниз — на нас надвигается буря!
  Следом вошли Сенамотис и Посидей. Скилур велел Аттале взять его чашу с греческим зельем и идти в свою опочивальню, а Опию и дочь отослал в их покои. Когда женщины, пятясь, вышли, царь с помощью сына и Посидея поднялся с постели, держась ладонями за их плечи, медленно вышел из шатра, подошёл к южному краю крыши, и несколько минут смотрел на грохотавшую уже над ближними отрогами грозу и на свою столицу, выглядевшую пустой и мёртвой в частых, ослепительно-ярких вспышках небесного огня.
  Наконец, старый царь обессилено опустился в принесенное слугами кресло, и двое крепких скифов (а царю в его дворце служили только природные скифы) отнесли его в спальные покои Атталы, тогда как другие слуги стали поспешно разбирать и сворачивать царский шатёр.
  Велев Палаку созвать во дворец к завтрашнему утру его братьев и всех находящихся сейчас в столице царских родичей, вождей, скептухов, тысячников и сотников царских воинов-сайев, Скилур отпустил его. Взяв из рук Атталы свою серебряную чашу, царь выпил до капли греческое зелье.
  — Грек обещал, что оно уймёт боль и поможет мне уснуть, — сказал он жене. — Посмотрим.
  Аттала бережно уложила мужа в свою одинокую постель,