Савмак. Пенталогия

вверху тяжёлой медной чернильницей с тростниковым пером, а внизу — на треть наполненной оболами деревянной кубышкой. Справа и слева от телона восседали на выпуклых прямоугольных щитах, вальяжно вытянув ноги, два молодых воротных стража. Их копья беспечно стояли в углу, образованном башней и стеной, прикрытые дубовой створкой ворот.
  — И тебе радоваться, Полихарм, — ответил путник чиновнику, который, услышав из уст незнакомца своё имя, удивлённо вскинул брови и впился снизу вверх своими круглыми водянисто-серыми глазками в его покрытое, словно вуалью, тенью от петаса рыжебородое, с заметной проседью лицо.
  — Что, не узнаёшь? — путник в зелёном паллие изобразил краешками губ подобие улыбки. — Я Минний, сын ритора Гераклия. Только что вернулся из Амиса в родной полис… А это мой раб Лаг.
  Сборщик воротной пошлины, которого приезжий назвал Полихармом, медленно встал и недоверчиво приблизил полезшие из орбит глаза почти вплотную к незнакомому, тронутому ранними морщинами лицу человека под широкополой шляпой.
  — Минний?.. Неужели ты? — неуверенно произнёс Полихарм, не зная, верить ли ему своим глазам и ушам. — То-то мне голос показался как-будто знакомым… Но эта седина в волосах, морщины… Сколько же лет тебя не было здесь? Мы все давно считали тебя погибшим.
  Стянув с головы шляпу, приезжий обнажил прочерченный морщинами лоб с широкими залысинами на висках.
  — Как видишь, я воскрес, — усмехнулся он чуть шире. — Или всё ещё не признаёшь старого товарища?
  Полихарм положил руки на плечи Минния.
  — Зелёные глаза точно как у Минния, голос остался таким же, а вот всё остальное… Мда-а… От того двадцатилетнего юноши, которого мы провожали здесь в Афины, теперь мало что осталось, — Полихарм, сын винодела Исократа, был ровесник и школьный товарищ Минния, с которым он затем два года служил эфебом на границе и приносил присягу гражданина. — Должно быть не сладко тебе пришлось на чужбине, а?
  — Да и ты, Полихарм, как я погляжу, за эти десять лет не стал моложе. Отрастил себе щёки, солидное брюшко, а? — ухмыльнулся Минний, шутливо пихнув кулаком в выпуклый живот старого приятеля. — Хотя я тебя, конечно, узнал сразу как увидел… Так что? Я могу войти в родной город бесплатно?
  — Да-да! Конечно, Минний, проходи. Я страшно рад, что ты живой и вернулся. То-то наши все удивятся!
  — Благодарю, приятель… Ну, не буду тебя отвлекать от службы, — заторопился Минний, увидя, что из гавани направляются к воротам другие приезжие. — Как-нибудь на днях мы соберёмся нашей старой компанией в одной из харчевен, там и послушаете о моих заморских скитаниях.
  Крепко пожав на прощанье Полихарму руку, Минний опять натянул на лоб петас и двинулся со своим рабом по как всегда многолюдной в эту пору центральной портовой улице, ведущей от ворот полого вгору — на неукреплённый херсонесский акрополь (херсонеситы справедливо полагали, что их город и так достаточно защищён от варваров наружной стеной, чтобы возводить ещё одну стену вокруг акрополя).
  Широкая улица скоро привела его к южному входу на центральный городской теменос. Здесь центральная портовая улица сходилась под острым углом с улицей примерно такой же длины и ширины, поднимавшейся сюда слева — от южных городских ворот. Отсюда, обогнув южную стену теменоса, можно было попасть на главную продольную улицу, протянувшуюся на четыре с половиной стадия через весь город с юго-запада на северо-восток, и, повернув направо, выйти на примыкающую к северной стене теменоса просторную агору. Но Минний со своим рабом пошёл другим путём, свернув на теменос через украшенную великолепной резьбой и барельефами богов и героев мраморную арку южного входа. Неспешно обходя все расположенные там храмы и алтари, Минний, вместе с благодарственными молитвами, благочестиво приносил покупаемые здесь же бескровные жертвы хлебом, вином и благовонным дымом почитаемым здесь богам: Царице Деве, Зевсу Сотеру, местному божеству Херсонасу — покровителю и воплощению городской общины, Афродите Урании, Асклепию и Гигиэе, Гермесу, Дионису, Гераклу, Ахиллу и, конечно же, братьям Диоскурам, доставившим его сюда из далёкого Амиса, можно сказать, на собственных плечах.
  Отдав дань благодарности и уважения родным богам, Минний через роскошные северные пропилеи — монументальные главные врата теменоса, вышел на агору — шумную, в отличие от тихого, малолюдного теменоса, полную народа площадь, представлявшую собой обширный, вымощенный известняковыми плитами квадрат, со всех сторон окружённый великолепными общественными зданиями и портиками, заставленный рядами лёгких полотняных палаток и разборных деревянных лавок многочисленных