Савмак. Пенталогия

другой рукой крепко удерживать у своего бедра её гладкую, мясистую ляжку. Почувствовав, что Поликаста достигла вершины наслаждения, Минний вдруг отпустил её ногу, вышел из неё и развернул к себе задом. Повинуясь его лёгкому нажиму, она наклонилась вперёд, ухватившись руками за шершавые плети виноградной лозы. Закинув длинный подол женского хитона ей на поясницу, Минний ласково огладил ладонями пухлые полушария её ягодиц и тут же глубоко вжался в их студенистую массу всем своим разгорячённым лицом. Через минуту он распрямился и медленно втиснул свой изнывающий от неутолённого желания фаллос в выпирающие из-под ягодиц толстые створки её обильно умащенных нижних «ворот», после чего принялся с бешеной энергией орудовать внутри, вцепившись крепко стиснутыми ладонями в крутые изгибы её бёдер. Почувствовав вскоре, что он вот-вот достигнет экстаза, она, вытянув назад руку, прихватила его за ляжку, не давая ему выйти из неё.
  — Не вынимай!.. Я хочу зачать от тебя ребёнка, — попросила она низким, прерывистым от продолжавшихся толчков голосом.
  Минний исполнил её просьбу, засеяв обильно брызнувшим с конца семенем глубоко вспаханное поле её горячего лона, и отступил на шаг, бурно и шумно дыша, как после долгой работы тяжёлым веслом.
  Поликаста распрямилась, спрятала разбухшие груди под хитон, перевязала заново под ними тонкую ленту пояса и с сытой улыбкой на круглом полном лице повернулась к Миннию.
  — Кажется, я наставил тебе синяков, — произнёс Минний, немного переведя дух.
  — Ха-ха-ха! Пустяки! Всё равно мой телок в темноте ничего не заметит, — рассмеялась беспечно Поликаста. — Я так рада, что ты вернулся.
  — Так что — уйдёшь от него ко мне?
  — Нет, Минний. За эти шесть лет я уже привыкла к Дельфу, к нашим деткам, — без колебаний ответила Поликаста голосом, полным нежности и грусти. — Дельф — хороший, заботливый муж и любящий отец. Да и жалко мне его. Он не переживёт, если я его брошу… А наше с тобой семейное счастье осталось в прошлом, которого уже не вернуть. Думаю, тебе сейчас нужна жена с хорошим приданым: какая-нибудь богатая вдовушка с собственным домом.
  Минний подумал, что Поликаста, конечно, права, и у него уже есть кое-кто на примете, но промолчал, и лишь тихо вздохнул.
  — Ну, я побегу, ладно? — обхватив Минния обеими руками за тощую жилистую шею, Поликаста на мгновенье прижалась к нему всем своим мягким жарким телом, быстро чмокнула в губы и, тотчас вырвавшись из его некрепких объятий, быстрым шагом устремилась по тёмному, шелестящему листвой коридору к едва различимой вдали усадьбе.
  А Минний ещё долго стоял на месте, печально глядя на её быстро удалявшийся в фиолетовых сумерках белый силуэт. И чем дальше она уходила, уменьшаясь и растворяясь во тьме наступавшей ночи, тем отчётливей проступало перед его мысленным взором полное юного очарования, горделиво-неприступное личико младшей дочери архонта Гераклида.
   5
  Повариха Троя, подневольная жена полимедова любимца Дрома, утопала спиной в мягкой кошме, наброшенной поверх толстого слоя соломы, устилавшего дно открытой высокобортной повозки. Здесь же в сарае стояли борт к борту ещё три таких же повозки, предназначенных для перевозки в Скифию самого ходового и прибыльного товара — амфор с вином. Полные, гладкие ноги поварихи, разведенные в стороны и закинутые к ушам, удерживались в таком положении сильными мужскими руками, крепко сжимавшими её налитые икры. Уже добрые четверть часа невидимый в непроглядной тьме закрытого сарая мужчина, сипло дыша от натуги, неутомимо втаптывал сильными, энергичными толчками спину и широкий круглый зад рабыни в овчину, шурша пружинящей под ними соломой и исторгая из подвергнутой нескончаемой сладкой пытке женщины сдавленные стоны сквозь закушенную нижнюю губу. Поглощённые своим делом, они не слышали ни отдалённого, постепенно приближающегося лая сторожевых псов во дворах, должно быть, потревоженных каким-то ночным гулякой, ни радостного скулежа собаки Теты за глухой стеной сарая, которую нерадивые слуги Полимеда опять забыли спустить вечером с цепи.
  Вдруг Троя настороженно упёрлась ладонями в грудь своего дружка, вынудив его замереть над ней, и до их слуха донеслись сквозь стену приглушенные удары дверной колотушки.
  — К кому это стучат? — испуганно спросила она.
  — Должно быть, к кому-то из соседей, — беспечно ответил мужчина и продолжил так некстати прерванную работу.
  Поскольку ответом на первые слабые удары колотушки был только заливистый лай собак в соседних дворах, заглушивший восторженный визг рвавшейся с цепи Теты и похрапывания крепко спавшего в своей каморке привратника, ночной гость принялся колотить