Савмак. Пенталогия

Тинкасом. Чуть поодаль встали кольцом оберегаемые бдительными евнухами кибитки царевен. Вокруг царской повозки и кибиток, на снятых с отпущенных пастись в близлежащую степь коней толстых войлочных чепраках расположились по-походному у костров царевичи с друзьями, царские родичи, племенные вожди и скептухи. Наружное кольцо состояло из костров сайев, часть которых кружила всю ночь дозорами на некотором удалении, оберегая покой становища и пасущихся окрест него под присмотром слуг коней.
  Царица Аттала и ночью не разлучалась с мужем, спала рядом с ним на повозке, только снимала тяжёлый убрус, и почти ничего не ела, подкрепляя угасающие силы, ещё необходимые ей, чтобы выдержать до конца последний 40-дневный путь, чашкой кобыльего молока, приучая себя к новой жизни, где не будет привычной земной пищи. Зато расположившиеся на ночлег близ повозки доверенные царские слуги ели и пили вволю: родичи покойника постарались сделать их последние земные дни радостными и счастливыми, ни в чём им не отказывая.
  В отсутствие оставшегося в Неаполе Посидея обязанности казначея царевичи единодушно доверили его старшему сыну Дионисию. После каждой остановки на ночлег он тщательно подсчитывал, взвешивал (а его помощник-писец заносил на папирусный свиток) и складывал в дубовый ларь всё, что за день было подарено Скилуру. Затем евнухи уносили ларь с дарами к царице Опие и там в её присутствии перекладывали золото в большой кованый сундук, стоящий в задке её шестиколёсной кибитки. А когда вместительный сундук царицы заполнялся доверху, доверенный слуга увозил его под надёжной охраной сотни сайев в Неаполь и сдавал по списку в подземное казнохранилище царского дворца Посидею.
  Подходя в этот вечер к костру царевичей, чтобы, как обычно, доложить о сегодняшнем «улове», Дионисий выглядел озадаченным. Царевичи с молодыми друзьями и присоединившимися к ним за три минувших дня вождями девяти восточноскифских племён успели уже плотно поужинать и теперь неспешно потягивали из золотых чаш и кубков кто вино, кто пиво, кто терпкий кобылий бузат.
  — А вот и наш казначей! — воскликнул первым увидевший его Эминак.
  — И, к тому же, не с пустыми руками! — добавил Марепсемис, заметив в его руках отсвечивающий золотом и слоновой костью ларец.
  — О-о! Дионисий угадал наше желание и принёс показать нам боспорские дары! — похвалил походного казначея за догадливость будущий царь Палак.
  — Боюсь, что не смогу так легко удовлетворить ваше любопытство, — ответил Дионисий, опуская ларец с торчащим в замочной щели ключом на чепрак напротив Палака. — Мне не удалось его открыть. Герзий, которого я позвал на помощь, — Дионисий кивнул на явившегося вместе с ним к костру царевичей царского кузнеца, как всегда, сопровождавшего своего господина с походной кузней на повозке и двумя помощниками-сынами, — говорит, что ключ нарочно испорчен. А на то, чтобы вслепую изготовить новый понадобится немало времени.
  — Проще будет взломать, а затем починить его крышку, чем возиться с ключом, — без тени смущения или боязни встрял в разговор кузнец.
  — А ключ точно испорчен нарочно? — переспросил Лигдамис.
  — Хэх! — колыхнув висевшей под левым ухом греческой медной монетой, вскинул опалённую бурую бороду кузнец. — Зубчики явно сбиты чем-то тяжёлым.
  — Что-то мне это не нравится, — нахмурил брови Марепсемис.
  — Да, похоже, что это неспроста, — поддакнул ему Эминак.
  — Ладно, ломай, — дозволил Палак, которому передалась обеспокоенность старших братьев. — Тут, при нас.
  Кузнец опустился перед ларцом на колени, достал из висевшей на плече кожаной сумы тонкое острое зубило и молоток, перевернул звякнувший скрытым внутри металлом ларец на бок и принялся аккуратно отделять тонкую золотую гирлянду от деревянной основы… Минут через пять он опять поставил ларец вертикально, откинул продырявленную возле замка крышку и, забрав инструмент, отошёл в сторону.
  — Этого-то я и боялся! — молвил Дионисий, заглянув в ларец, и разом вытряхнул его содержимое к ногам Палака.
  Вокруг царевичей уже теснились, поднявшись со своих мест у костра, их друзья и вожди, с любопытством разглядывая содержимое боспорского ларца. Палак поднимал одну за другой рассыпанные вокруг него посудины и, повертев в руках, передавал сидящему справа Лигдамису, тот — Эминаку, а Эминак — Марепсемису.
  — Это что же — боспорский царь такой бедный, что у него не нашлось для нашего отца даже пары золотых посудин? — скорчил презрительную мину Эминак, разглядывая изящный бронзовый светильник в виде лебедя.
  — Он не бедный — он жадный! — возразил царевичу кто-то из стоящих у него за спиной.
  — А может Перисад