Золотые дары, которыми боспорский басилевс Перисад Пятый почтил память почившего скифского царя Скилура, по пути в Скифию таинственным образом превратились в бронзу и медь. Молодой Палак, по воле отца избранный войском в обход трёх старших братьев новым царём Скифии, получил желанный предлог для вторжения на Боспор…
Авторы: Михайлюк Виктор Сергеевич
ладони к широким отцовским скулам и продолговатым ушам любимого сына, Зорсина с полминуты пристально вглядывалась сухими строгими глазами в родное лицо, будто хотела навсегда сохранить его в памяти, и, наконец, сказала:
— Я знаю, что родила вождю Скилаку настоящего воина, за которого мне никогда не будет стыдно.
Поцеловав его на прощанье, как и Матасия, в обе щёки и лоб, она отпустила его и прижала к груди загрустившего младшего сына.
Старая Госа, слегка коснувшись сухими губами скул и лба Савмака, окинула его суровым взглядом незамутнённых ненужными слезами ястребиных глаз и пожелала ему, чтобы он не осрамил в бою чести своего рода.
— Помни, внучек, что лучше быть убитым, чем жить трусом.
— Помню, бабушка, — заверил Савмак.
Чуть в стороне от женщин вождя стояла, прижимая к подолу сарафана трёх своих дочек, Акаста. Ласково потрепав племянниц по растрёпанным светлым головкам, Савмак и повторявший за ним все его действия Канит привычно подставили лоб и щёки под влажные поцелуи пышнотелой радамасадовой жены. Сам Радамасад, не мешая плаксивому бабьему прощанью, ждал около распахнутых ворот, положив правую ладонь на гладкий круп Белолобого, на котором, крепко ухватившись за повод, важно восседал его пятилетний сын, а левой теребя себя за торчавшее в мочке золотое кольцо. С другой стороны нетерпеливо бил копытом неосёдланный Ворон, удерживаемый накинутым на шею Белолобого поводом. Ещё правее, на низкорослом тёмно-сером коньке, с акинаком и горитом на поясе, с круглым щитом на левом плече и копьём в правой руке, сидел Ашвин. На привязанной к его коню саврасой кобыле висели по бокам огромные тюки с кожаной палаткой, бронзовым походным казаном, парой топоров, запасом продуктов и прочими необходимыми в походе вещами.
Радамасад сдавил в сильных мужских объятиях, ласково похлопывая широкими ладонями по спине, подошедших Савмака и Канита.
— Ну, прощевайте, братишки! Удачи и хорошей добычи! — напутствовал он младших братьев, будто они отправлялись не на войну, а на охоту. — Главное — держите строй и слушайте команды вождя и скептухов, и всё будет хорошо.
Савмак и Канит натянули на головы башлыки. Радамасад снял с Белолобого и посадил на согнутую левую руку Скила. Хлопнув с улыбкой легонько ладонью о протянутую навстречу ладошку племянника, Савмак напоследок потрепал по лохматому загривку вертевшегося под ногами, тихонько повизгивая, Лиса и запрыгнул на спину Белолобого. Лимнак подал ему круглый, оббитый по краю бронзовой полосой щит, с бронзовым ветвисторогим оленем посередине, и темно-красное ясеневое копьё. Затем он вручил копьё и щит умостившемуся на рвущегося со двора Рыжика Каниту.
— Ну, всё — мы поехали. Прощевайте!
Отвесив с коня прощальный поклон провожавшим его родным и слугам, Савмак глянул на покатившееся с голубого небосклона к закатному морю солнечное колесо и тронул скификами конские бока.
Выехав на площадь, он увидел выезжающего с октамасадова двора Сакдариса, провожаемого тремя матерями, невесткой Иктазой, с младенцем Октамасадом на руках, и целым выводком младших братьев и сестёр. В развёрстом створе Верхних ворот Савмак в последний раз оглянулся на шествовавших по площади вслед за отъезжающими в поход сыновьями женщин, взмахнул прощально зажатым в руке копьём и, выехав на пустырь, припустил вместе с Канитом и Сакдарисом галопом к Нижним воротам, у которых их уже ждали сотни три молодых всадников из знатных напитских семей.
— Он оглянулся! — тихо охнула за спиною Мирсины Синта, и от этого наполненного суеверным ужасом вздоха по спине Мирсины пробежал холодок: ей сразу вспомнилось старинное народное поверье, гласившее, что тот, кто, отправляясь в поход, оглянётся на родной дом, обратно не вернётся.
Стоя в широком створе ворот, Мирсина, продолжая грустно улыбаться и обнимая одной рукой льющую слёзы, прижавшись спиной к её груди, младшую сестру, другой махала вслед уносившимся прочь братьям. Она твёрдо знала и верила, что несмотря ни на какие дурные приметы и поверья, ни с Савмаком, ни с Канитом не может случиться ничего плохого. Но почему же ей в эту минуту стало так горько и пусто на душе? Откуда взялась эта непонятная тяжесть, камнем придавившая сердце и грудь, не давая дышать?
2
Как и предполагал Савмак, Фарзой, как истинный друг, дожидался его с молодыми хабами возле Хабей. На спуске к реке примерно две тысячи не женатых напитов и хабеев в возрасте от 15-ти до 25-ти лет, отправившиеся на смену «старикам», слились с молчаливого согласия своих ехавших впереди вожаков в одну весело гомонящую и гогочущую толпу. Молодёжи было радостно ехать на войну — первую за много-много лет! Никто
