Савмак. Пенталогия

он, когда она отпустила его обмякший хоботок.
  — Э, нет! Так скоро я тебя не выпущу! Этой ночью — ты мой!.. Палак подождёт. Ему сейчас не до тебя: он как раз гарцует на своих задастых кобылицах. Хи-хи-хи! — хохотнула царевна, прижавшись жарким телом сбоку к Савмаку, и поцеловала его в плечо. — Глупенький ты мой…
  Проснувшись, Савмак увидел тусклую полоску света, проникавшую в кибитку сквозь неплотно прикрытый полог с серого предрассветного неба. Он обнаружил, что лежит на правом боку, тесно прижавшись грудью и животом к прикрытой длинными мягкими волосами спине и ягодицам спящей рядом женщины, держа в ладонях тяжёлые полные чаши её грудей. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он вспомнил Тинкаса, вызов к Палаку, баню, царевну Сенамотис и почувствовал, что его «зверь» тоже проснулся и распрямился, уткнувшись в упругие женские ягодицы. В памяти всплыл недавний рассказ Скиргитиса, и Савмака охватило неудержимое желание вонзить свой «таран» в этот восхитительный, так доверчиво прижавшийся к нему зад. Осторожно, будто боясь разбудить, он ввёл свой набухший и отвердевший «ствол» в её узкую заднюю норку. Пальцы его сдавили упругую мякоть её грудей вокруг сосков, будто он хотел выдавить из них молоко. Сладко застонав сквозь сон, царевна, не открывая сомкнутых век, нежно проворковала:
  — Ах, Ториксак, ненасытный…
  Савмак замер, тотчас поняв, почему Ториксак не дал ему отвезти шкуру чёрного волка Сенамотис: его старший брат решил сам объездить эту кобылку!
  — Ну, что же ты остановился, милый?
  Подавив досаду, Савмак вновь задвигался в ней, с каждым разом всё энергичней и глубже, с бешеной силой сминая её груди. Громко закричав, она открыла глаза и, повернув голову, взглянула на своего безжалостного наездника, окончательно проснувшись.
  — О-о-ох, Савмак!
  Положив её животом вниз и навалившись сверху, Савмак продолжал скакать галопом на её широких, упругих ягодицах, по-прежнему крепко, будто поводья, сжимая в ладонях её разбухшие груди.
  — Давай, красавчик! Сильней! Так! Не останавливайся! Ох! Ох! Ох! — подгоняла она его, сотрясаясь всем телом на мягкой меховой подстилке.
  Через пять-шесть нескончаемо сладких минут этой бешеной скачки Савмак выхватил из её отполированного «дупла» свой раскалившийся «стержень», зажал его меж выпуклых, влажных от пота полушарий её зада и, сделав ещё с десяток энергичных скользящих движений, оросил её спину обильными белыми брызгами.
  Как только Савмак, сделав своё дело, свалился с неё и вытянулся справа на спине, успокаивая бурно вздымавшуюся грудь, Сенамотис легла на левый бок и, подперев щёку согнутой в локте рукой, стала с улыбкой насытившейся кошки разглядывать белевшее полумраке стройное юное тело очередного попавшего в её сладкие сети возлюбленного.
  — Ну, я пойду, — сказал он через минуту, заметив возле задней стенки кибитки свою одежду и скифики.
  — Погоди… ещё рано. Разве я тебе успела надоесть? Давай сделаем это ещё разок, а малыш? — игриво проворковала она и потянулась рукой к его увядшему «стебельку».
  — Мне велено явиться к царю.
  — Глупыш! Больно ты нужен Палаку!.. Это я велела Тинкасу привести тебя сюда, чтобы отблагодарить за шкуру чёрного волка. Кстати — вот она, под нами, — царевна провела ладонью по чёрной шерсти у своего живота. — Как раз на ней сегодня ночью я обратила тебя из мальчика в мужа, хи-хи-хи!.. Да и за великолепную победу на вчерашних скачках ты заслужил награду… Ну же, миленький, возьми меня ещё раз! — потянула она его руку к своей груди.
  — Нет, с меня уже хватит, — вырвал он свою руку из её ладони. — Я ещё не такой хороший наездник, как Ториксак.
  — Ах, вот оно что! — серебристо засмеялась царевна. — Так мы, оказывается, ревнивы! — Она грустно вздохнула. — Ладно, красавчик, иди. Только сперва подари мне на прощанье свой последний поцелуй. Мы ведь, наверное, больше не увидимся… так близко — Палак обещал сделать меня боспорской царицей…
  Савмак бережно отвёл лежавшую на щеке царевны волнистую прядь и, наклонившись, нежно коснулся сухими губами её вытянувшихся навстречу губ. Затем, переместившись к задней стенке кибитки, он торопливо натянул штаны, рубаху, скифики, надел кафтан и башлык и оглядел сквозь приоткрытый полог безлюдный узкий двор, отделявший навес, под которым вместе с другими телегами и кибитками стояла кибитка Сенамотис, от пристроенной к южной стене цитадели длинной конюшни. Не промолвив ни слова на прощанье и даже не повернув головы, будто стыдясь при свете занимавшейся зари глядеть на нагое тело возлюбленной своего брата, он по-кошачьи мягко спрыгнул на землю и отправился разыскивать в царских конюшнях отцовского