Золотые дары, которыми боспорский басилевс Перисад Пятый почтил память почившего скифского царя Скилура, по пути в Скифию таинственным образом превратились в бронзу и медь. Молодой Палак, по воле отца избранный войском в обход трёх старших братьев новым царём Скифии, получил желанный предлог для вторжения на Боспор…
Авторы: Михайлюк Виктор Сергеевич
он медленно спустился на землю.
Вернувшись к своему коню, над которым Тинкас держал царский бунчук, Палак передал ритон и чашу виночерпию и ополоснул испачканные кровью руки. Отмыв чашу и ритон от крови, Кробил вернул их хозяину.
Тем временем жрецы быстро и умело разрубили туши коня и быка на куски, внесли их наверх и разложили вокруг меча на настеленном поверх дров дощатом помосте. Старший жрец, всё это время стоявший в стороне с горящим смоляным факелом, вручил его царю. Как только последние жрецы спустились с помоста, Палак двинулся вкруговую вдоль дровяной стены, поджигая её сложенное из обильно политого жиром хвороста основание. Подпалив со всех сторон громадное кострище, Палак бросил факел на дровяные ступени, вернулся к бунчуку и, ступив на согнутую спину Мазака, величаво уселся на своего белоснежного мерина.
Густые клубы белого дыма окутали скалу, помост с разрубленными частями жертвенных животных и сам меч Ария. Сырые дрова долго не хотели поддаваться огню. Но постепенно раздуваемый восточным боспорским ветром огонь набрал силу, разъярился, завыл по-волчьи и охватил скалу снизу доверху длинными, взметнувшимися много выше перекрестья гигантского меча жёлто-оранжевыми языками. Десятки тысяч глаз, как завороженные, глядели со спин всхрапывающих и пятящихся от жара коней и с высоких неапольских стен на поглотивший скалу и божественный меч огонь, окрасивший багряным заревом обвисшие брюха облаков. Наконец стена огня стала спадать, столб сизого дыма, сливавшегося с клубившимися над Священным полем облаками, сделался тоньше и жиже, искр в нём стало меньше…
Примерно через час, когда дрова перегорели и рассыпались у подножья почерневшей скалы тлеющими в золе углями, Палак, успевший сменить парадное царское облачение на гораздо более удобный походный кафтан и башлык, приказал сидевшему на коне справа от него Зариаку бить сигнал к выступлению в поход. Сняв с запястья плеть, глашатай начал бить шаровидным концом деревянной рукояти в висевший у его правого колена продолговатый веретеноподобный барабан.
Развернув коня от дымившейся скалы, Палак двинулся за раздвигавшим перед ним, словно волнорез, своим широкогрудым массивным конём ряды всадников бунчужным Тинкасом к огибавшей Священное поле дороге. Справа от царя ехал Зариак, продолжавший усердно колотить рукоятью плети в обтянутый тонкой телячьей кожей барабан (два долгих удара — три коротких) до самого спуска к Пасиаку, а слева занял свое законное место его первый советчик и помощник Иненсимей. Сразу за ними ехали трое братьев царя и трое старших сыновей Марепсемиса: 23-летний Скил, 20-летний Сурнак и ещё не пробовавший вкус вражеской крови 16-летний Фарзой. Что до Эминака, то ему жёны рожали почему-то одних только дочерей. За младшими царевичами ехали царский конюх с парой запасных коней, виночерпий, оружничий, повар и десятеро охранников царя и царского бунчука. Далее следовали телохранители и слуги царевичей с запасными конями, затем пять тысяч сайев — по шесть всадников в ряд (одна тысяча осталась охранять Неаполь), за сайями — в определённом во время последнего обеда у царя порядке — племенные дружины.
После проезда войска из обеих ворот Неаполя на большую дорогу выехало около сотни накрытых дерюгами высокобортных телег и кибиток запасами стрел, зерна, соли, вина и пр. Здесь же, под надёжной охраной сотни сайев ехал в своей кибитке боспорский посол Полимед. Замыкали обоз кибитки и телеги двух десятков эллинских мастеров — плотников и кузнецов. Что до Посидея, то приняв во внимание его старческую немощь, Палак перед отъездом из дворца велел ему остаться дома и нянчить на покое внуков.
После того, как голова войска переехала по верхней гребле на правый берег, кто-то за спиной Палака затянул звонким радостным голосом любимую походную песню, тотчас подхваченную сотнями мощных голосов.
Саранчой мы летим, саранчой на чужое нагрянем,
И бесстрашно насытим мы алчные души свои,
И всегда на врага тетиву без ошибки натянем,
Напитавши стрелу смертоносною желчью змеи.
Налетим, прошумим — и врага повлечём на аркане.
Без оглядки стремимся к другой непочатой стране.
Наше счастье — война, наша верная сила — в колчане,
!* Наша гордость — в не знающем отдыха быстром коне
(Примечание: Стих. К.Бальмонта.)
Хабы и напиты покинули Священное поле последними, получив от царя задание охранять на марше выкативший из Неаполя обоз.
Когда царский бунчук только двинулся в голове войска к речному обрыву, Скилак подозвал к себе младшего сына. Положа руку ему на плечо, вождь мягко сказал ему, что не может отпустить Ишпакая в дальний
