Савмак. Пенталогия

Сфера и полтысячи сайев Камбиса под общим руководством Эминака. На южные ворота двинутся авхаты Танака и другие полтыщи сайев под командой самого Марепсемиса (Марепсемис полагал, что наилучшие шансы ворваться в город именно через южные ворота; к тому же, оттуда, с расположенной поблизости горы он мог видеть всю картину штурма целиком). Ну а малые восточные ворота атакуют, соответственно, хабы Госона и напиты Скилака.
  — Начнём штурм без сигнала, как только краешек золотого шлема Гойтосира покажется над морем.
  — А если небо будет в облаках? — тотчас поинтересовался Госон.
  — Если утром будет туман или дождь? — дополнил его Танак.
  — Дождь — это хорошо, — ответил, теребя бороду, Марепсемис. — Дождь не даст грекам поджечь наши тараны. А туман переждём. Мы не допустим той глупости, какую сделал Палак, — башни и стены над воротами должны быть всё время под прицелом наших лучших стрелков!.. Следите завтра утром за греческим храмом на горе: мой вестовой подаст вам оттуда сигнал зажжённым факелом.
  — А не закидают ли греки наши тараны по дороге к воротам камнями, как палаков таран? — высказал опасение старший сын Марепсемиса Скил, присутствовавший вместе с младшими братьями на ужине и совете.
  — По моим сведениям машин, способных кидать большие камни, в Феодосии нет, — ответил Марепсемис. — А мелкие камни нашим таранам не страшны.
  — А разве они не могли их изготовить, пока мы строили наши тараны? — спросил в свою очередь второй сын Марепсемиса Сурнак, тоже захотевший показать, что он не зря участвует на совете с вождями.
  — Наши греки сказали мне, что сделать большой камнемёт куда сложнее, чем таран, — это дело долгое и непростое. Так что вряд ли они успели, — ответил Марепсемис, подставляя пустую чашу слуге, исполнявшему обязанность виночерпия (подвоз вина был налажен за эти дни ушлыми греческими купцами из Неаполя). — Ну, други, давайте выпьем за то, чтобы завтра, милостью Ария и Папая, мы с вами вечеряли в Феодосии!
  Все дни, пока строились тараны, Савмак и Фарзой проводили вместе — то в компании сверстников, то вдвоём — только ели и ночевали со своими. Обоих, особенно младшего на полгода Савмака, тянуло друг к другу как арканом.
  Вечером, когда их отцы уехали совещаться к Марепсемису и Эминаку перед завтрашним решающим штурмом, они уединились на лысой макушке небольшой горы, достаточно пологой, чтобы забраться на неё на конях, возвышающейся над восточной околицей города недалеко от моря. Отсюда простиравшаяся далеко на север и — без конца и края — на восток морская равнина, волнующаяся и переливающаяся, как степной ковыль под ветром, и вытянувшийся внизу узким изогнутым серпом греческий город, были как на ладони.
  После долгого молчания, сидевшие рядом на травяном бугорке, вальяжно вытянув по косогору ноги, приятели (кони их мирно пощипывали травку за спиной, удерживаемые на месте накинутыми на локоть поводьями), глядя на окрашенные в кроваво-красные тона уходящим слева за плоскую Столовую гору солнцем черепичные крыши, заговорили о смерти. Что, если завтра им суждено умереть?
  — Ну, тебе-то чего переживать? — скосив глаза на товарища, грустно ухмыльнулся Фарзой. — Ты ведь сперва должен прославиться и переспать с царевной. Так ведь тебе старая ведьма нагадала? Вот я — другое дело. Может, этот закат для меня последний, и завтра в этот час я уже буду на пути в страну предков.
  — Зря ты, Фарзой смеёшься над предсказаниями гадалки! Если хочешь знать, её предсказание уже наполовину сбылось, — взволнованно сказал Савмак. Взяв с друга клятву никому не говорить об услышанном, Савмак, краснея, рассказал ему о своей любви к царевне Сенамотис и о проведённой в её кибитке ночи, после того как он победил в скачках вокруг Неаполя.
  — А завтра, может, сбудется и вторая половина предсказания: может, я завтра первым ворвусь в Феодосию, и тем прославлюсь, а затем погибну.
  Отвернувшись, оба с минуту молча глядели на расстилавшийся внизу узорчатым красно-коричневым ковром город. Наконец Фарзой решился, в ответ на признание друга, открыть перед ним и свою душу.
  — Ну, раз ты уже поимел свою царевну, то тебе расстаться с земной жизнью будет не так досадно, — молвил он печально. — Не то, что мне! При мысли о завтрашнем бое на меня иногда такой страх накатывает, такая тоска… Погибнуть со славой в бою не страшно. Обидно только столько лет мечтать о Мирсине и уйти в землю, так и не отведав её сладких прелестей; думать, что она достанется кому-то другому — вот что тяжко! Я ведь до сих пор только со служанками баловался, да и то лишь для того, чтобы не оплошать потом с Мирсиной… Нет, брат, на этой войне мне погибнуть никак нельзя!.. Но и прятаться за спинами других я, конечно,