Савмак. Пенталогия

обогнали грузного Марепсемиса, которому здорово мешало солидное брюхо, благополучно перемахнули через зубчатую ограду и, довольно скалясь, встретили шумно, как кузнечный мех, дышавшего Марепсемиса и двух его старших сыновей наверху.
  — Коровий зад! Легче скакать впереди войска на врага, чем лезть на эту проклятую стену! — признался вспотевший Марепсемис, оказавшись в сравнительно безопасном каменном жёлобе на гребне стены. Здесь по-прежнему находилось около сотни хабов и напитов, теснившихся поближе к башням, сторожа засевших там греков. Следом за царевичами на стену вылезли два десятка телохранителей. Остальным нечего было тут делать, и Скил крикнул им приказ оставаться с конями внизу. Остались на конях со своими воинами и вожди.
  Тем временем сайи, сотня за сотней, как вода в узкую воронку, втягивались сквозь тесные ворота в город. Оставшийся в городе тысячник Камбис, стоя с барабанщиком на углу против ворот, направлял свои сотни: две — прямо, третью — налево, на соседнюю улицу, две — прямо, третью — налево.
  — Отец, гляди — греки отступают! Испугались! — радостно вскричал Сурнак, указывая зажатой в руке плетью на перекрёсток. По мере того как конные сайи шагом продвигались вперёд, ожидая долгожданного сигнала к атаке, греческие стальные мохнатые гусеницы на обеих улицах начали опасливо пятиться назад, пока не остановились позади перекрёстков. Одновременно по крышам стоящих вдоль этих двух улиц домов к перекрёсткам продвигались несколько сотен хабов и напитов, ведя на ходу интенсивную перестрелку с засевшими на крышах по ту сторону поперечной дороги феодосийскими лучниками.
  Наблюдая со стены, как всё больше и больше его воинов накапливается на обеих улицах, как вешняя вода перед бобровой загатой, Марепсемис уже видел, как они под гром сигнального барабана, с тысячеголосым кличем: «Арий!» срывают коней в галоп, втаптывают в каменную мостовую греческие «гусеницы» и растекаются, как вода во время ливня, по всем улицам. Предвкушая долгую приятную ночь в здешнем дворце с двумя-тремя десятками отборных феодосийских красавиц, Марепсемис улыбнулся, подумав, что Палак, наверное, до сих пор, как баран, бьётся лбом в Длинную стену. Ничего, скоро скифы убедятся, какую глупость они совершили, выбрав в цари этого безмозглого щенка Палака!
  Продвигавшиеся медленным, но неудержимым селевым потоком вглубь города всадники и многие из сопровождавших их по крышам хабов и напитов принялись осыпать греков стрелами, но те тотчас прикрылись спереди и сверху панцирем из щитов, в котором скифские стрелы застревали либо отскакивали без всякого ущерба для врага. Когда передние сайи приблизились к перекрёсткам, Савмак и его товарищи заметили прятавшихся в боковых улицах греков и встревоженными криками, плохо слышимыми в отражавшемся высокими стенами домов звонком цоканье копыт и ржании коней, попытались предупредить своих об опасности.
  В этот момент барабанщик у ворот по команде Марепсемиса ударил атаку. Наклонив копья, передовые сотни с устрашающим визгом и воем устремились на ощетинившуюся копьями поверх плотно сомкнутых щитов греческую фалангу. Как только они вынеслись на перекрёстки, с боковых улиц в них полетели десятки и сотни дротиков. Бросаемые в упор, они без промаха вонзались в бока и бёдра коней и всадников. С громким болезненным ржанием кони вскидывались на дыбы и валились с поджатыми ногами на камни мостовой, давя и ломая кости всадникам, даже тем, кто не был ранен. Кони со всадниками и без, которым удалось проскочить перекрёсток в середине потока, напарывались грудьми, шеями, мордами на острия вражеских копий. Вставая на дыбы, они получали глубокие уколы копьями в брюхо, заваливались с предсмертным ржанием на бок и, сотрясаясь в болезненных конвульсиях, мучительно, со слезами, умирали.
  А сзади, по бьющимся в предсмертной агонии конским и людским телам неслись, не в силах остановиться под напором задних, новые десятки всадников и так же беспомощно валились, пронзённые с боков дротиками, а спереди копьями, на нижних, погребая их под своими телами.
  Скоро оба перекрёстка оказались завалены грудами окровавленных конских и людских тел, из которых под ноги феодосийцам потекли по выщербленным камням мостовых сперва ручьи, а затем потоки крови. Тогда движение сайев по обеим улицам, наконец, остановилось.
  Скрипевший в бешенстве на стене зубами и рвавший, не замечая этого, из бороды волосы при виде бессмысленной гибели десятков, если не сотен его лучших воинов, Марепсемис понял, что, не истребив засевших в боковой улице греков, продвинуться дальше в город не удастся. Приставив ко рту ладони, он прокричал растерянно остановившимся сайям, запрудившим