Савмак. Пенталогия

что занесших туда сундуки с дорожными вещами царя. Отпрянув к окрашенным в жёлтый цвет стенам, отороченным внизу и вверху красно-синим геометрическим узором, слуги в пропитанных влагой и острым конским потом одеждах склонились перед сестрой царя в низком поклоне.
  — Царь там? — тихо спросила она.
  — Там, госпожа, — не разгибая спины, так же негромко ответил ближайший к ней слуга.
  Войдя в открытую дверь, Сенамотис пересекла переднюю комнату и, слегка отодвинув висевшую на внутренней двери серую в мелких тёмных пятнах конскую шкуру (царь Скилур предпочитал занавешивать двери своего жилья не дорогими заморскими тканями, а шкурами своих любимых коней), заглянула во внутренний покой.
  Палак стоял босиком посреди комнаты на мягком, зелёном, как луговая трава, ковре, левым боком к двери, и заправлял тонкую льняную рубаху в только что надетые просторные тёмно-синие суконные шаровары. Один из остававшихся с царём в комнате слуг держал наготове его подбитые серым волчьим мехом кожаные башмаки с золотыми пряжками-пантерами и малиновый, с жёлтыми кистями на концах кушак, другой приготовился накинуть на плечи господина расшитый золотыми узорами зелёный полукафтан. Увы, но надежда царевны увидеть в комнатах царя его пленника не оправдалась.
  — С возвращением, братик!
  — А-а, Сенамотис! Входи, сестрёнка! — сделал приглашающий жест Палак, ответив широкой приветной улыбкой на ласковую лисью улыбку любимой сестры.
  Крепко прижавшись к его груди выпирающей из обшитого по краям кроваво-красным узором тонкошерстного сарафана упругой грудью, Сенамотис обменялась с возлюбленным младшим братом нежными поцелуями в обе щеки.
  — Скажи, это правда, что ты захватил в плен младшего брата Перисада?
  — Ха-ха-ха! Ну, не совсем так. Царевич Левкон явился ко мне просить мира и сам напросился ко мне в заложники, пока его брат не заплатит назначенный мною выкуп, — пояснил Палак.
  — А где он сейчас?
  — Что, не терпится его увидеть? Хе-хе-хе! Я поселил его напротив Симаха.
  — А помнишь, ты обещал женить его на мне?
  — Да ведь он женат! Я бы с удовольствием забрал его жену себе, а ему отдал тебя. Только боюсь, что он на такой обмен не согласится. Ха-ха-ха!
  — Это у себя на Боспоре он женат. А здесь отдай его мне. И может, я сделаю так, что он согласится.
  — Хорошо, сестрёнка, попробуй! Пока он тут у нас в Неаполе — он твой!
  Через пять минут Палак, Иненсимей, Левкон и Симах сидели со скрещенными ногами на устилавшей каменный пол передней комнаты царских покоев тёмно-коричневой турьей шкуре. Стены комнаты были увешаны охотничьими трофеями покойного царя: шкурами барсов, рысей, медведей, ветвистыми рогами оленей, лосей, огромными головами зубров, туров, клыкастых секачей-вепрей. Вошедшие чередой четверо слуг поставили перед царём и его гостями широкие золотые тарели с горками наскоро подогретого мяса ягнят, гусей, уток, зайцев, подававшихся несколько часов назад на ужин царицам и царевнам, а так же соль, луковицы, чеснок, тонкие хлебные лепёшки и пироги с мясом и сыром. Ещё трое слуг внесли следом и поставили на столик у стены два покрытых красивыми рельефами позолоченных кувшина с лучшими сортами заморского красного и белого вина и серебряный кувшин поменьше со свежей колодезной водой для Левкона. Замыкал шествие слуг с поварни царский виночерпий Кробил.
  Царевна Сенамотис с гулко бьющимся сердцем стояла в темноте внутренней комнаты и, боясь лишний раз дохнуть, глядела в узкую щель между дверным косяком и пятнистым кожаным пологом на введённого Симахом в переднюю комнату Левкона.
  Она тотчас его узнала — он почти не изменился за десять с небольшим лет, пролетевших с того дня, когда она видела его в последний раз. Левкона усадили на маленькую, расшитую золотой нитью подушку напротив Палака — левым боком к двери, за которой притаилась с дозволения брата Сенамотис. Трепеща от волнения, жадно вглядывалась она в благородный гордый профиль мужчины, бывшего её первой, потаённой, полудетской любовью, и ловила каждое слово, каждый звук его пробудившего столько памятных воспоминаний мягкого голоса.
  — Сколько лет твоей дочери? — поинтересовался у него Палак после того, как участники поздней трапезы утолили первый голод и разогрели захолонувшую в жилах кровь несколькими чашами вина.
  — В начале зимы будет четырнадцать.
  — Ого, уже невеста! Жаль, что моему старшему сыну всего пять, а то был бы добрый жених для твоей дочери! Хе-хе-хе! — рассмеялся благодушно Палак.
  — А сам-то ты чем ей не жених? — вмешался в разговор Иненсимей.
  — А ведь и правда! — радостно хлопнул себя ладонью по колену Палак. — Почему