Савмак. Пенталогия

продолговатый обеденный столик красного дерева. Около боковых стен стояли два высоких трапезофора с массивными квадратными столешницами — малахитовой, на которой изрыгал из пасти пламя терракотовый Кербер, и яшмовой. По бокам яшмового столика стояли на изящно выгнутых ножках два стула с краснобархатными сиденьями и высокими овальными спинками, около малахитового столика — два глубоких, мягких чернокожих кресла.
  Хозяин кабинета, устало откинувшись на спинку и прикрыв ладонью глаза от горевшего поблизости светильника, казалось, по-стариковски дремал в дальнем от входа кресле.
  — А-а, это ты, Афиней, — узнал он замершего у дверей гостя, как только тот откинул капюшон. — Надеюсь, ты не зря потревожил меня в столь поздний час… Проходи, садись.
  Отняв жилистую стариковскую ладонь от виска, он указал на кресло по другую сторону малахитовой столешницы.
  — Ну, так о чём там говорили на симпосионе у Гераклида? Рассказывай, — опять прикрыв узловатыми пальцами глаза, приказал старик, как только сын Дамасикла присел вполоборота на указанное ему место.
  Афиней начал было рассказывать о войне скифов с Боспором, но Формион — а это был он — перебил его:
  — Об этом я уже знаю. Ещё что?
  Когда Афиней торопливо заговорил о планах Гераклида и его друзей насчёт предстоящей экклесии, Формион попросил рассказывать не торопясь, со всеми подробностями, не упустив ни одной детали, и выслушал его очень внимательно. Переспросив в конце, ничего ли он не забыл, Формион вынул из стоявшего по правую руку сундука и вручил склонившемуся в низком поклоне доносчику увесистый кожаный кисет с драхмами.
  Выведя накинувшего опять капюшон Афинея из кабинета, Формион, окликнув дремавшего, скорчившись в углу на полу, мальчика (рабам было настрого запрещено садиться на хозяйскую мебель), велел проводить гостя к выходу. Сам же, держа в скрюченных пальцах правой руки змеевидный хвост огнедышащего Кербера и скользя левой ладонью по толстому полированному лестничному перилу, по-стариковски осторожно одолевая ступень за ступенью, двинулся на верхний этаж — в спальню Мессапии.
  А в это время, в четырёх кварталах от формионова логова, закутанная с головой в тёмную накидку Биона, выскользнув из гинекея на тёмный ночной двор, сунула в пасть тотчас подбежавшему к ней сторожевому псу по кличке Одноухий (левое ухо его, как и полагается, стояло торчком, а другое всегда было наклонено вперёд, будто сломанное, что придавало псу лихой и забавный вид) кусок пирога с мясом, проглоченного в мгновенье ока, и, скрываясь в тени навеса, пробралась вместе с сопровождавшим её, преданно виляя хвостом, псом к входу в мужское крыло. Приласкав восторженно толкавшегося носом в её колени Одноухого, она бесшумной ящеркой скользнула за незапертую дверь. Оказавшись в погружённом, как и весь дом, во мрак и тишину малом андроне, разделявшем комнаты её братьев (главный андрон был расположен в центральной части дома), она отыскала на ощупь левую дверь, легонько толкнула её и вошла в комнаты Агасикла.
  — Биона, ты? — тотчас послышался его нетерпеливый голос из спальни, из которой, через отодвинутый на треть дверной полог, по покрытому ковровыми дорожками дощатому полу протянулась к левой от входа стене и закрытому синей ставней квадратному окну жёлтая полоса света. — Ну, наконец-то! Мы уже заждались: давай скорее сюда!
  Задвинув за собой засов, Биона, осветив зарозовевшее лицо заученной улыбкой, поспешила на зов брата. Едва она вошла в маленькую спальню без окон, добрую половину которой занимало широкое деревянное ложе, придвинутое высоким изголовьем впритык к дальней от входа стене, на которой блистали нагими телами искусно вышитые на полотне три прекрасные богини и любующийся на них юный пастух с золотым яблоком в руке, как очутилась в крепких объятиях Агасикла, на котором из одежды оставалась одна нательная льняная эксомида. Целуя обвившую гибкими ласковыми руками его шею Биону в улыбающиеся алые губки, Агасикл задвинул у неё за спиной зелёную замшевую запону и, прихватив прелестную сестрицу раскрытой пятернёй поверх хитона за круглый упругий зад, повлёк её по устилающей пол лосиной шкуре к кровати, на которой, плотоядно улыбаясь, сидел Каллиад. Тот не покинул дом Гераклида после симпосиона вместе со всеми, оставшись ночевать у своего закадычного дружка, как не раз случалось и прежде, так что его присутствие здесь не стало для Бионы сюрпризом. Стоявший на столике в изголовье ложа двухфитильный светильник освещал спальню ровным и довольно ярким светом.
  — За то, что заставила себя так долго ждать, красавица, ты сейчас будешь жестоко наказана, — объявил Агасикл, высвобождая Биону из хитона и нательной